Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Саша учился неохотно, невнимательно; его лень и рассеянность были так велики, что приводили в изумление самого Бушо. Увещания, просьбы, брань — ничто не действовало. Бушо предложил попробовать, не подействует ли затронутое самолюбие. Для этого опыта избрали меня. Перед началом урока Бушо, обратясь ко мне, сказал: «Voulez-vous partager nos leèons, m-lle Toinon?»[53] Почему-то Бушо всегда называл меня Toinon^{9}; я поместилась вместе с Сашей за большой стол, выкрашенный в темно-голубую краску. Урок начался чтением. Саша читал вяло, пропускал слова, не договаривал, вертелся на стуле, бросал на меня лукавые взгляды и улыбки, нимало не трогаясь досадой Бушо. После чтения мы писали под диктант, делали анализ, спрягали глаголы. Бушо хвалил меня, саркастически посматривая на Сашу, который, ничего не замечая, внимательно слушал мои ответы, и когда урок окончился, выразил чрезмерную радость. Он вообразил, что Бушо хотел меня срезать, да не удалось.

Участие мое в уроках Саши оказало пользу, только не в том смысле, как предполагали, ему надобен был товарищ, который разделял бы с ним занятия и помогал нести бремя склонений и спряжений, а не соученик, возбуждающий соревнование. Саша был не завистлив.

Иван Алексеевич, замечая, что Саша вместе со мною учится охотнее, нередко, взявши меня на праздник, оставлял у себя по неделе. Мне это не вредило.

Саша знал уже несколько по-французски из разговоров с отцом и сенатором. По-немецки он говорил с детства с матерью, m-me Прово и Кало; все они плохо знали по-русски и между собою объяснялись на немецком языке. Посещали Луизу Ивановну также только немцы. Помню я какую-то Амалию, высокую, худую, родственницу m-me Прово, и молодого гезеля[54] из аптеки, казавшегося нам отчаянным и очень ученым. Гезель принес однажды Саше комедии Коцебу на русском языке и картинку, на которой представлен был юноша с длинными волосами; при этом рассказал, что юношу зовут Карл Занд, что он убил кинжалом почтенного сочинителя комедий, Коцебу, а юноше за это отрубили голову. Картинку повесили в комнате Луизы Ивановны над умывальным столиком. Саша мне показал ее и рассказал всю историю. Комедии Коцебу мы читали вместе, некоторые обливали слезами и дивились, за что это Занд убил такого хорошего сочинителя^{10}.

Мельком слышали мы что-то о заговоре, о брошенном жребии, выпавшем на долю Занда, стало быть, он не по своей воле убил Коцебу, и не могли решить, кого из них надобно жалеть. Впоследствии «Кинжал» Пушкина вывел из этого затруднения, и Саша растроганным голосом читал на память всем, кто только хотел его слушать:

«Лемносский бог тебя сковал» и проч.

«Иван Иванович Экк, по преимуществу учитель музыки, был так же высок ростом, как и Бушо, — говорил о нем Саша^{11}, — но так тонок и гибок, что походил на развернутый английский фут, который на каждом дюйме гнется в обе стороны. Фрак у него был серенький, с перламутровыми пуговицами, панталоны черные, какой-то неопределенной, допотопной материи; они смиренно прятались в сапоги à la Souvoroff, с кисточками; их выписывал Экк из Сарепты. Это было одно из тех тихих, кротких немецких существ, исполненных простоты сердечной, кротости и смирения, которые, не узнанные никем и счастливые в своем маленьком кружочке, живут, любят друг друга, играют на фортепьяно и умирают так, как жили. Это лицо из реформации, из времен пуританизма во всей его чистоте».

Иван Иванович занимался не столько немецкой грамматикой с Сашей, сколько с Егором Ивановичем уроками на фортепьяно. Музыка была для Егора Ивановича наслаждением и отдыхом от беспрерывных оскорблений и огорчений от отца, ничем не заслуженных^{12}. По врожденной способности он делал большие успехи в игре на фортепьяно, несмотря на то что Иван Иванович, по-видимому, и сам был недалек в музыке, что можно было заключить из следующего случая: однажды Егор Иванович, разыгрывая экзерсиции Крамера, затруднился; Иван Иванович предложил ему играть одну руку, а сам стал играть другую; дело и так не шло на лад. Тогда Иван Иванович сказал: «Das können wir nicht alle beide[55]», — и отложил ноты.

В то время как на Сашу было обращено постоянное внимание, Егор Иванович оставался забытым. Но, несмотря на явное предпочтение себе меньшого брата, он всегда искренно любил его; с своей стороны, Саша во всю свою жизнь сохранял к нему уважение и дружеские чувства, какие только были возможны при различии возраста, характера, образованности и целей.