Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

«Ma très chère et aimable amie!..[56]

Я не могу мыслей собрать до сих пор, и писать не могу — бедная наша Танечка уже от нас отдалена, и мы ее в две недели насилу добились видеть и то на один день. Бог с ним. Он другую жену наживет, и у бедной Танечки матери не будет. Надобно бы родных и истинных друзей ей находить или, лучше сказать, поддержать. Божественная Наталья Петровна умела их найти себе и своей дочери, ему бы оставалось только ей приказать исполнить приказания родительницы нежной, чтоб во всех искала. Мне ее смертельно жаль, я ее люблю, как родную сестру, и счастливой бы себя считала, если бы на что-нибудь могла ей быть полезной и тем доказать праху Натальи Петровны мою к ней привязанность и любовь… Прости, ta fidelle amie.

Princesse Catherine Havansky[57]».

Под одним из писем княгини находятся три строчки, вкривь и вкось написанные от меня, подписанные — Темира.

Вексель, о котором говорится в письме княгини, был дан отцом моим жене своей во взятых им у нее нескольких тысячах рублей серебром. Уезжая в Москву, мать моя оставила этот вексель на сохранение своей сестре. Как предполагала княгиня, так и сбылось. Отец мой уехал из Москвы, не простившись с ними. В Корчеве, узнавши, что вексель его находится у тетушки, просил ее отдать его ему. Она не согласилась, вследствие чего у них вышли большие неприятности, — и тетушка принуждена была вексель ему выдать.

В Корчеве отец зажил шумной, веселой жизнью холостого человека. Свобода ему так пришлась по душе, что он отказался жениться на девушке, которой был увлечен еще при жене и дал ей слово.

Дом его с утра до ночи был наполнен уланами, квартировавшими тогда в Корчеве и ее окрестностях. В доме его шла огромная карточная игра, в ночь тысячи выигрывались и проигрывались нипочем. Полковая музыка гремела; на роскошное угощенье ничего не щадилось.

Один из уланских офицеров — Анненков — в доме у моего отца написал довольно недурно шутливые стихи на Корчеву, в которых очертил всех более или менее известных жителей города и уезда.

Об отце моем он сказал:

Вот Кучин, новый ловелас,Опаснейший прелестник женский,И в городе и в жизни сельскойОн всех пленяет, как Фоблаз^{14},Вздыхает очень он искусно.Поит и кормит всех превкусноВсещедрая его рука!Пей, ешь, мой друг, и веселися...

Отец мой был в восторге от стихов Анненкова, обнял и расцеловал его.

Когда я явилась в пансион в глубоком трауре, начальницы и воспитанницы встретили меня с сердечным участием. Одна из воспитанниц подарила мне переведенные на русский язык «Сказки дочери моей»^{15}; хотя голова моя была набита комедиями и удольфскими замками^{16}, я не отрываясь читала эти сказки. Несмотря на их местами конфектную мораль, они в простых увлекательных детских рассказах открыли мне нравственный мир и возбудили намерение подражать хорошим примерам.

У княгини и у Яковлевых встретили меня со слезами и везде с каким-то почетом. Я не понимала тогда, что этот почет был несчастию, и удивлялась, за что это все меня так уважают. Вдруг мне показалось, что мне очень весело и я сама люблю всех больше прежнего. Один Саша был со мной холоден и как-то дико смотрел на меня, одетую в черное платье, обшитое белым батистом, долго не говорил со мною ни слова, не подходил ко мне и не звал играть или читать вместе, как бывало.

Весной Яковлевы решились разделиться. От тройного управления, основанного на действии вперекор друг другу, страдало как хозяйство, так и крестьяне. Сенатор и Иван Алексеевич ездили к старшему братцу для переговоров. Старший братец обещал к ним приехать для окончания дела. Все в доме боялись этого братца и ждали с волнением. Саша, как и все, боялся его и желал видеть.