Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

«Царевич сделал все так точно, как приказано было в письме. Министр стал править царством, а царевич вошел в потаенную горницу. Там все было по-прежнему. Статуи стоят, золото и дорогие камни сияют, царевич ни на что не глядит, не смотрит, идет прямо к шестому подножию, берет ковер, развернул его, разноцветные узоры по ковру так и рассыпались, царевич стал на ковер и сказал громким голосом: „Великий дух, я здесь, повелевай мною“. В ту же минуту сверкнула молния, грянул гром, комната потряслась, царевич обеспамятел; когда он открыл глаза, то увидал вместо комнаты море, тихое, ровно зеркало, по которому он покойно плавал на ковре своем. У ног его расцветал розовый куст. Вдалеке плыла к нему жемчужная раковина, а на ней стоял красавец распрекрасный. По плечам у него вились кудри русые, а на голове сиял венец из шести звезд огненных. Это был дух, вызванный царевичем. Он подплыл к нему и сказал таким приятным, голосом, что царевичу показалось, будто это флейта играет вдалеке: „Благодарю тебя, царевич, что явился ко мне, я был другом твоего отца, буду другом и тебе, если согласен сослужить мне одну службу“. Царевич согласился; дух велел ему сорвать ветку с нераспустившимся цветком с розового куста, который цвел у ног его, и взял с него клятву привезти ему ту девушку, у которой на труди цветок этот расцветет.

Только что царевич сорвал ветку, в ту же минуту дух исчез. Сверкнула молния, грянул гром, царевич обеспамятел.

Долго ли, коротко ли был царевич без памяти — не знаю, — говорила Груша, начиная путаться в словах, — скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, только когда он пришел в себя, то увидел, что лежит под деревом на какой-то большой площади, по которой прохаживалось множество красавиц…»

Я стала засыпать и сквозь дремоту слышала, а иногда казалось, что и видела, как царевич, увидавши у себя в руке розовую ветку, а за пазухой свернутый ковер, убедился, что это не сон ему грезится, как он спросил первого прохожего, что это за царство, что за государство и что значит такое сборище прекрасных, богато одетых женщин, — прохожий отвечал, что он на Востоке, а девушки эти собраны со всего царства напоказ царю, который будет выбирать себе из них невесту. «Вот случай мне с руки», — говорит сам себе царевич и идет в толпу девушек, выбирает самую красивую, подает ей розовую ветку и просит ее приколоть ветку к своей груди. Девушка ветку прикалывает, — бледнеет, глубоко вздыхает и как бы в забытьи вполголоса произносит имя мужчины, цветок не распустился.

Царевич с своей веткой подходит к другой девушке… к третьей…

Тут у меня в голове стало все мешаться. Монотонные звуки рассказа убаюкивали, как в колыбели, и я заснула таким глубоким сном, точно на дно реки опустилась.

Страшный треск и блеск разбудили меня. Открывши глаза, я с изумлением осматривалась вокруг себя; бабушка сидела на постели и крестилась, подле нее на столике, перед образом, горела восковая свечка, Параша по книжке читала молитвы, Груша, стоя у печки, клала земные поклоны.

— Молись, Танюшенька, — сказала бабушка, видя, что я проснулась, — господь внемлет молитве невинных и помилует нас. Гнев божий, друг сердечный, буря ужасная!

Ветер распахнул ставни некоторых окон и хлестал ими то о стены дома, то об окна. Ослепительная молния вспыхивала точно в комнате. Вместе с молнией слышался величественный гул, возрастая, он разражался оглушительным треском и переходил в неумолкаемые раскаты. Ветер выл, гнул к земле деревья, заглушая шум проливного дождя, и рвал крышу с бабушкиного домика.

После грозы, ударившей в классную комнату в пансионе, я боялась грома до болезненности. Встревоженная, торопливо встала с постели, накинула на себя платье, дрожа всем телом стала перед киотом и начала машинально креститься с земными поклонами.

Чтобы освободиться от гнетущего чувства тоски и страха и не думать о грозе, я стала вслушиваться в молитвы, которые отчетливо, с усердием читала Параша, и всматриваться в образа. При трепетном свете лампадки и блеске молнии божественные лики, казалось, оживали, с любовью смотрели на меня, таинственно что-то говорили мне. Святые изображения, одни других трогательнее, молитвы, исполненные величия духа и смирения, теснились мне в душу, будили в ней какое-то новое чувство, и молитва, полная еще не ведомого мне блаженства, полилась из отроческой груди моей. Я забыла все и не заметила, как гроза стала утихать.

Туча разделилась на облака, равномерно шумел частый дождик, струясь, журчали дождевые потоки, широкие молнии светили вдалеке. На горизонте показалась светлая полоска занимавшегося утра. Наступившая тишина и ласковый голос бабушки вывели меня из моего восторженного состояния.

— Поди-ка ко мне, свет мой, — говорила мне бабушка, — я порадовалась, глядя на тебя, как ты хорошо молишься. Молись, дитя мое, ты вступаешь в жизнь сироткой, жизни не знаешь — ребенок совсем, а господь-то умудряет младенцев.