Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Под влиянием простых, полных благодати речей бабушки, чувства, вызванные к жизни в душе моей росли рядом не испытанных еще мною безотчетных мыслей и ощущений. Я относила это новое состояние духа к впечатлению, произведенному на меня молитвами, и, желая удержать его, попросила бабушку дать мне почитать ту книжку, которую во время грозы читала Параша. Бабушка сочла мое желание действием благодати, нисшедшей на мою юную голову, и подарила мне ее. Это были киевские святцы. Я так обрадовалась им, что чуть не со слезами благодарности обняла старушку и, ложась спать, спрятала молитвенник себе под подушку.

Проснувшись рано утром, я тотчас встала, взяла свой молитвенник и вышла на низенькое крылечко, обнесенное перильцами, чтобы одной, на свободе, помолиться, и, не раскрывши молитвенника, опустила его на перила, — колоссальная молитва была раскинута передо мною: небо темно-голубое, глубокое; земля вся в цветах, цветы, орошенные дождем, — одни осыпаны перлами, другие, отражая косвенные лучи утреннего солнца, горят всеми оттенками радуги; озимь изумрудами стелется до леса; лес стоит неподвижно, весь мокрый, весь душистый, весь полный голосов птичек; у крылечка цветущие яблони и черемуха медленно роняют с своих веток светлые капли ночного дождя; с высоты сыплются песни жаворонков; около дома в кустах хлопотливо шуршат мелкие пташки; на целом лежит величественная печать гармонии и истекающего из нее спокойствия. И небо, и земля, и краски, и звуки, и аромат — все было молитва, моя молитва; все было жизнь — моя жизнь, все было переполнено одним со мною счастьем бытия.

Мне казалось, что я в первый раз вижу природу и понимаю ее; что какие-то вуали, ограничивавшие мой прежний мир, — упали, и открылась бесконечная красота и даль, и сама я не та, что была вчера, я как будто выросла внезапно.

Мне хотелось уяснить себе это состояние, и — не могла. Я не могла еще понять, что пробудившееся в душе религиозное чувство было величественное прощание с отрочеством и торжественный привет занимавшейся заре юности и самосознанию.

Глава 10. Наквасино 1824–1825

…Сквозь страшный хлам теснясь,

На свежий путь она рвалась^{1}.

Сердце у меня замерло, когда перед нами открылось Наквасино — предел нашей поездки. Я боялась бабушки — ее строгости и надменности.

На крыльце нас встретил дядя Дмитрий Иванович; провожая в комнату матери, он шутливо говорил мне:

— Вот и пансионерка наша приехала, женихи здесь давно дожидаются — пороги обили. У нас в Кашине стоят егеря, из офицеров есть славные ребята. Что ты смотришь на меня изумленными глазами?

Я смотрела на него, широко раскрыв глаза, не понимая его шутки.

Бабушка Татьяна Ивановна приняла нас также в своей спальной, сидя на постели. С важной улыбкой она подала мне поцеловать свою руку, смерила взглядом и сказала:

— Как мало она выросла! Думаю, поднимется, слишком еще молода.

Сказавши это, она обратилась к дочери, стала расспрашивать о Москве, о поездке. Принесли покупки, начали их развертывать, рассматривать, оценивать.

Я заметила, что внимание дяди обращала особенно белая турецкая шаль и бриллиантовые серьги; для кого они были назначены — я не знала. Разговаривая и рассматривая купленные вещи, обо мне как будто позабыли. Я сиротливо сидела у окна, только черная жирная бабушкина моська Зюлька, лежавшая у нее на постели, от времени до времени лаяла на меня.

После вечернего чая все отправились в залу проэкзаменовать меня в музыке и танцах. Там стояло тетушкино фортепьяно; я сыграла отрывок из «Бури» Штейбельта и из оперы «Калифа Багдадского»^{2}; затем под песню «Не будите меня молоду», сыгранную на фортепьяно тетушкой, проплясала по-русски, и под мазурку, в одиночку, протанцевала несколько па из мазурки. За танцы дядя мне поаплодировал и назвал «молодцом». Танцами остались довольнее, нежели музыкой. Играя на фортепьяно, я замечала на лицах скуку и слышала, как потихоньку разговаривали.

— Как-то ты говоришь по-французски, — сказала бабушка, когда я оттанцевала мазурку в одиночку, — по-немецки я и не спрашиваю, уверена, ни бельмеса не знаешь, да этот язык и не нужен ни к чему, разве с немцами-булочниками объясняться, в обществе им никто не говорит — тяжелый. Не воображай, что ты заехала в глушь, в захолустье, здесь многие знают прекрасно иностранные языки, тебя проэкзаменуют.

Во французском языке я была плоха, как и во всем прочем. Имея перед собой приятную перспективу экзамена, я впала в тоску до того, что, смотря на моську, весело бегавшую за хрустальным шариком, который для ее забавы катали по полу то бабушка, то тетушка, думала: «Счастливая, счастливая ты, Зюлька!»

Мне отвели небольшую проходную комнатку с итальянским окном, подле девичьей; с утра начиналась через нее беготня горничных и прохождение старого повара к бабушке за приказами.