Из дальних лет. Воспоминания. Том первый

Шнурков я наплела такую пропасть, что ими можно бы было обмерить земной шар. Бывало, плету да думаю, на что это бабушке такая пропасть шнурков, что она будет с ними делать? Банки с вареньем завязывать, остальное, должно быть, выбросит. Неужели я работаю только затем, чтобы руки были заняты? Странно! неужели нечего делать лучше? Попробую снова приняться за ученье. Я понимала недостаточность своих знаний, но не знала, как и из каких источников их пополнить. Разбирая ящик с своими учебными книгами и тетрадями, я нашла между ними «Contes et conseils à ma fille»[63] Бульи, «Veillées du château»[64] Жанлис и несколько книг «Bibliothèque de ville et de la campagne»[65]^{4}, положенные мне тетушкой Лизаветой Петровной. Я попробовала их читать и радостно удивилась, что все понимаю; с этого времени стала каждый день читать по-французски и делать небольшие переводы. Сверх того, я узнала, что в шкафу, стоявшем в моей комнате, находится много книг, и спросила позволения их посмотреть. Книги отдали в мое распоряжение. Я перечитала все, что было в шкафу, начиная от «Кадма и Гармонии» до путешествия Карамзина и «Матильды, или Крестовые походы». Матильда стала моим образцом, Малек-Адель — идеалом^{5}.

Роман этот совпал с моим религиозным настроением, ничем не уравновешиваемое, оно дошло было до крайних размеров. По счастию, мне попалась одна простая книжка, состоявшая из небольших наставлений, основанных на христианстве, — она обратила мое внимание, на нравственную сторону жизни. Каждый день которое-нибудь из наставлений я применяла к жизни, а вечером, лежа в постели, старалась уяснить себе обязанности человека и задавала себе отвлеченные вопросы, которые неопытный ум толковал, конечно, по-своему. Вместе с этим, я стала строго следить за своими чувствами и поступками. Это развило во мне тонкость совести и возбудило желание проверить свои нравственные силы испытанием. К сокрушению моему, испытаний никаких не представлялось, кроме капризов бабушки, которые волею-неволею должна была переносить кротко и безответно, да раз предстало в лице липового меда. Как-то бабушки не было дома, я вошла в ее комнату, там на окне стоял стеклянный стакан с липовым медом. Прозрачный, душистый мед искрился на солнце и манил его попробовать, несколько раз подходила я к стакану с ложечкой, — мед, как янтарь! так и тянет к себе, я трогала стакан и отходила прочь, подошла еще раз, заглянула в мед, поднесла к нему ложечку и — удержалась.

В половине лета я узнала, почему дядю интересовала белая шаль и бриллиантовые серьги. Он был помолвлен на хорошенькой семнадцатилетней девушке — соседке П. А. К-ой, шаль и серьги были куплены в подарок невесте. К свадьбе приехали мой отец, дядя Александр Иванович с женою и бабушка Прасковья Андреевна, которой я обрадовалась больше всех. Наквасино оживилось.

Для меня это было благотворно. Жизнь уединенная слишком сосредоточивала меня на одной себе и на усилии разрешать вопросы и мысли, теснившиеся в моей голове.

Наступил и день свадьбы. Венчались в селе у невесты. Две бабушки и я ожидали молодых в Шаблыкине. В белом кисейном платье и розовых лентах, я с тревожным любопытством обегала комнаты и все осматривала. Приехавшие шафера возвестили, что молодые едут. Вслед за многочисленными родными и провожатыми показалась щегольская синего цвета с гербами карета с новобрачными. Кучера и форейтор в лентах. Молодых встретили с образом, затем шампанское, шафер Ларин провозгласил здоровье новобрачных. После закуски, попарно, тронулись в залу, где был приготовлен обед. Между множеством блюд меня особенно заинтересовали пудинг в пламени и мороженое в виде фруктов. Шампанское лилось, шутки сыпались, новобрачная горела от них до того, что чуть не вспыхнуло на ней белое полувоздушное платье.

Я ко всему прислушивалась, во все с изумлением всматривалась: я видела первую свадьбу. Мне казалось, что все веселы и счастливы тем, что дядя женился, и во мне рождалось желание сделаться самой предметом всеобщего счастия и внимания, и краснеть, и улыбаться так же, как краснела и улыбалась новобрачная.

Празднества продолжались несколько дней, с переездами друг к другу, с танцами, музыкой, обедами, ужинами.

Наконец все разъехались, и жизнь вошла в обычную колею.

Дядя по-прежнему приезжал каждый день к матери обедать и привозил с собой жену. Бабушка почему-то невзлюбила свою кроткую, простодушную невестку, которая страшно робела перед свекровью и всеми мерами старалась угодить ей. Пересуды о невестке сделались предметом ежедневных занятий бабушки. Она толковала о ней с тетушкой и даже с соседями. Дядя замечал нерасположение к жене, говорил об этом с сестрой и очень огорчался. Молодая женщина с каждым днем становилась при бабушке молчаливее и грустнее. Оставаясь с мужем, и даже при тетушке, оживлялась и шутила. Меня удивляла эта путаница жизни. Я не могла взять в толк, зачем это они ни с того ни с сего и себя и друг друга мучат и огорчают.