Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

В конце осени Саша приезжал ненадолго в Москву^{11}. При первом свидании с нами он был несколько смущен и как бы затруднялся; но мы так искренно обрадовались ему и Наташе, так были счастливы свиданием с ними, что он успокоился, сделался весел, мил и остер по-обычному. Спустя несколько дней он хотел что-то объяснить Вадиму, Вадим это объяснение отклонил. Они остались в прежних товарищески-дружеских отношениях, но, несмотря на это, было чувствительно, что у Саши как будто камень на душе, который тяготит его, и он как бы уклоняется Вадима. Уклонение свое он относил к сочувствию Вадима делу славян, по его тогдашнему мнению, противоположное его западным стремлениям, и говорил, что они слишком различно смотрят на некоторые предметы для того, чтобы совпадаться, что этого нельзя позабыть или найти интерес в самой противоположности. Но это было не так. Видались они и толковали по-прежнему приятельски. В Вадиме не было и тени перемены ни к прежним друзьям, ни в прежних убеждениях, несмотря на его сочувствие славянскому делу и его любовь к родине, несмотря на его религиозное направление, и поэтому я была удивлена недавно, узнавши, что Саша, вспоминая о Вадиме, как о человеке умном, благородном и чистом, в то же время говорит, что он от славянофильства дошел до ортодоктости и ненависти к Западу, и таким образом ему пришлось отвергнуть все историческое развитие человечества, всю науку, философию, всю мысль нашего века^{11}. Это огорчило меня не только потому, что в Вадиме ничего и похожего не было на такое отчуждение; но оно утвердило меня в грустном предположении, что Саша отдалялся от Вадима по причинам, в которых не хотелось самому себе сознаться.

Добрый, простосердечный, но избалованный средой, в которой рос, еще не знавший ни отказа своим желаниям, ни горя настоящего, Саша нередко легко и небрежно относился к тому, что близко другим, и, вероятно, безотчетно боясь нарушить стройное, приятное состояние духа, избегал анализа самого себя; к несчастию, это не всю жизнь ему удавалось; приходилось много страдать от этой черты его характера. Сверх действительного торя он мучился еще тем, зачем ему больно, боль нравственно мешала ему жить — это еще счастливо, — а он знал жизнь и цену жизни.

Саша не только сам, но также безотчетно отклонял и Ника; Ник, под его влиянием, отстранился до того, что когда Вадим, начавши издание «Очерков России», попросил его, как одного из ближайших товарищей, помочь ему небольшой суммой в его издании, Ник, утопая в богатстве и роскоши, отказал. Впоследствии он сильно укорял себя в этом отказе и писал мне, что не может себе простить своего возмутительного поступка с Вадимом^{13}.

Отчуждение друзей огорчало Вадима чувствительнее отказа Ника в деньгах.

В 1840 году Саша с семейством совсем оставил Владимир. В Москве он пробыл недолго; вскоре поступил на службу в министерство внутренних дел и уехал в Петербург^{14}.

В короткое время пребывания своего в Москве Саша встретился с Грановским, только что возвратившимся из чужих краев, чтобы занять в Московском университете кафедру истории, и увез в Петербург предчувствие найти в нем близкого человека. Предчувствие его не обмануло. Когда в 1842 году он переехал из Новгорода на житье в Москву, то так тесно сблизился с Грановским, что они стали видаться почти каждый день, просиживали вместе ночи до рассвета, — и так до половины 1846 года. В этом году вышли «Письма об изучении природы» и были первым поводом их распадения. Читая их, Грановский сказал:

— Ты в этих письмах живо, резко затрогиваешь вопросы, которые будят человека, толкают вперед, но во все односторонности твоего воззрения я не хочу вдаваться, это теория. Личное бессмертие души мне необходимо.

На это Саша заметил, что современное развитие науки требует принятия иных истин независимо от того, хотят или нет, и указал на некоторые неопровержимые теории.

— Все это мало обязательно мне, — возразил, меняясь в лице, Грановский. — Я никогда не приму вашей сухой, холодной мысли единства тела и духа — в ней исчезает бессмертие души. Может, вам это и не надобно, но я слишком многих схоронил, чтобы поступиться этой верой.

— Хорошо бы было жить на свете, — сказал Саша, — если бы все то, что кому было бы надобно, то бы и было.

— Это своего рода бегство от несчастия, — добавил Ник.

— Вы меня искренно обяжете, — сказал, бледнея, Грановский, — если никогда не будете говорить со мною об этом. Есть много предметов гораздо полезнее и приятнее, которые нас занимают.

— С удовольствием, — отвечал Саша.

Холод пробежал между ними. Они увидали между собою даль, которой и не предполагали.

Вопрос о личном бессмертии духа был предел их близости. Переступя через него, они стали посторонними; так как вся их деятельность совершалась в сфере мышления и в пропаганде их убеждений, то уступок никто не мог делать.

По-видимому, как бы ничто не изменилось, все шло по-прежнему — но внутреннее распадение увеличивалось.

Они сблизились опять, когда Александр был за границей, — и сблизились через письма^{15}.