Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

Переселившись на службу в Петербург, Саша сошелся там с Белинским. Обширный круг людей присоединился к ним. С этого времени явился ряд критических статей, с живым, оригинальным слиянием идей философских с религиозными; в этих статьях Белинский касался всех вопросов и возвышался иногда до поэтического вдохновения, смело, последовательно поражая авторитеты. Статьи Белинского ожидались с нетерпением, читались задыхаясь^{16}.

Александру, выросшему в приволье родительского дома, в спокойной, чисто национальной Москве, пришлась не по душе форменная, деловая жизнь Петербурга. Службой он занимался мало, жил больше дома, небольшой круг знакомых довольно часто собирался у него, но тех сердечных увлечений, которыми он наслаждался в Москве, не было. Он не успел еще сжиться в этом новом для него мире, как положение его нежданно-негаданно изменилось. Ему чуть не пришлось ехать обратно в Вятку. У Синего моста будочник убил и ограбил прохожего. Об этом случае говорил весь город, — Александр написал отцу в Москву, — за это его высылали из Петербурга.

Он был поражен и стал хлопотать об отмене такого приговора. Дубельт посоветовал ему обратиться к министру внутренних дел графу Строганову, под начальством которого он служил. Граф к нему был хорошо расположен и принял в его деле участие. В непродолжительном времени Саше объявили, что ему предоставлено право заменить Вятку любым губернским городом, исключая столиц. Он выбрал Новгород, куда и был переведен советником губернского правления.

Служба в губернском правлении пришлась Александру еще более не по душе, чем служба в Петербурге. Она утомляла, а порой и огорчала его. Он подал рапорт о болезни, перестал ходить в правление, затем подал прошение об отставке и получил ее — с условием не оставлять Новгород. Наконец, в 1842 году, 1 июля, разрешили ему сопровождать в Москву больную жену свою и там с нею остаться^{17}.

. . . . . . . . . . . . . . .

С этого времени начинается новый период жизни Александра; он стал усиленно трудиться на литературном поприще. Программа его литературных трудов за описываемое мною время тогда только получит настоящее значение, когда рассмотрится в связи с его жизнию и явится как результат этой жизни и опытности в мире действительном.

Все, к чему он стремился как человек, результаты, до которых он достигал как писатель и публицист, все его действия, освещенные его жизнию, будут отражением того мира, в котором он вырос и обращался, и той эпохи, в которой родился и жил.

В Москве Вадим сблизился с кругом Александра Фомича Вельтмана; Саша еще в первый приезд в Москву, так же как и Ник, примкнул к кругу Станкевича. В нем изучали философию, особенно Гегеля, и старались дойти до отчетливого понимания бессмертия души и личности духа, сознающего себя через мир, а между тем имеющего собственное самосознание. В Новгороде он взял в руки Фейербаха — и вступил на иной путь, на путь, как он выражался, «людей свободных». Под влиянием этих идей он написал несколько статей. Во второй приезд Саши в Москву новые друзья приняли его горячее, нежели два года тому назад. Все они сильно занимались — кто участвовал в журналах, кто разрабатывал русскую историю, кто читал с кафедры в университете.

«Такого круга людей талантливых, развитых, многосторонних, чистых я не встречал потом нигде, — вспоминал о них Саша, — ни на высших вершинах политического мира, ни на последних маковках литературного и аристократического».

«Наш небольшой кружок, — говорил он, — собирался часто то у того, то у другого, чаще всего у меня. Рядом с болтовней, шуткой, ужином и вином шел самый деятельный, самый быстрый обмен мыслей, новостей и знаний; каждый передавал прочтенное и узнанное, споры обобщали взгляд, и выработанное каждым делалось достоянием всех. Ни в одной области ведения, ни в одной литературе, ни в одном искусстве не было значительного явления, которое не попалось бы кому-нибудь из нас и не было бы тотчас сообщено всем»^{18}.

Характер этих сходов понимали не все из-за их застольных бесед,

В этот-то период времени Москва сильнее стала входить в эпоху возбуждения умственных интересов. Вопросы литературные стали вопросами жизни, за трудностию вопросов из всех других сфер человеческой деятельности. Вся образованная часть общества бросилась в мир книжный, в котором одном только и совершался действительный протест против застоя умственного, против лжи и двоедушия.