Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

В июне 1842 года мы переехали на дачу в Красное Село; Вадим чувствовал себя нехорошо, похудел. Он простудился, а мы относили его «не по себе» к расстройству нерв. В июле прибыл из Новгорода в Москву Саша и тотчас посетил нас на даче^{21}. Он нашел в Вадиме большую перемену, но не сказал нам ни слова, напротив, старался разнообразить разговоры. Между прочим, с большим сожалением говорил о кончине Михаила Федоровича Орлова^{22}. Он бывал у Орлова еще студентом, любил его и всегда с восторгом рассказывал о его мужественной, привлекательной наружности и его юношеском сочувствии современности. Большая часть, молодого поколения того времени поклонялась ему, правительство смотрело на него как на либерала; либералы находили, что он слишком легко наказан сравнительно с другими декабристами. Он был возвращен, но не прощен. Энергичный и честолюбивый М. Ф. Орлов чувствовал необходимость делать дело, выразить себя, искал занять высшие правительственные должности — и принужден был ограничиваться общественной жизнию да устройством своего дома и состояния.

В Москве Михаила Федоровича любили, ценили его возвышенную честность, его рыцарское благородство, и когда он заболел, то все, что только было достойного уважения, выразило ему свое сочувствие. Многочисленная толпа провожала его До последнего пристанища.

Из числа небольшого интимного круга знакомых Орлова ближе всех к нему и замечательнее был П. Я. Чаадаев. Умный и талантливый, он также тратил свои способности на разговоры, едва ли удовлетворяющие его жажду деятельности.

Саша был счастлив своим переселением в Москву; еще из писем его к родным видно было, что служба, а потом и без службы жизнь в Новгороде тяготит его. Он рвался в столицу, к людям ему симпатичным, к жизни умственной и артистической, к возможности употребить в дело множество сил своих. Только раз, в начале лета, он был оживлен приездом Ника и привезенными им только что вышедшими тогда «Мертвыми душами» Гоголя. Александр пришел от них в восторг, и потом всегда говорил, что находит название этой поэмы чрезвычайно удачным, не только потому, что Чичиков скупает мертвые души, но что и все души, выступающие на сцену, — души мертвые; один человек живой — Чичиков, да и тот мошенник. «Утешение — в будущем», — добавлял он^{23}.

О «Мертвых душах» говорили везде. Кто бранил, кто восторгался ими.

Отца своего Александр нашел состарившимся, совсем вдавшимся в мелочи и действительно нездоровым, хотя преувеличенно, воображением. Возвращение его нарушило безмолвие и однообразие дома Ивана Алексеевича. Он и семейство его проводили с отцом по нескольку часов ежедневно; но сосредоточиться только на жизни семейной Саша не мог. Вскоре по возвращении своем в Москву он собрал вокруг себя прежний круг друзей, расширил его новыми личностями и горячо отдался товарищеской жизни и литературной деятельности.

25 августа Вадим еще мог быть у Наташи на именинах. Все, находившиеся у них в этот день, отнеслись к нему с глубоким сочувствием, а Саша — с прежним юношеским чувством любви, забывши, что они противоположно смотрят на некоторые предметы и, вероятно, не разошлись бы больше никогда: они понимали вполне друг друга и ясно видели, что большая часть интересов этого круга составляли интересы и Вадима.

В исходе сентября силы Вадима стали упадать. Я видела это и не понимала — я далека была от истины; навещавшие нас понимали, но никто ничего не говорил мне, а когда сказали… что было тогда — думала было пережить еще раз и — не могла… лучше и не вспоминать!

25 октября 1842 года, в 8 часов утра, Вадим Васильевич Пассек кончил жизнь, от скоротечной чахотки, на 34-м году от рождения, тихо, в полном сознании, причастившись святых тайн, благословивши детей своих. Погребен в Симоновом монастыре, рядом с дочерью.

Глава 41. По приезде из Новгорода 1842–1843

Encore une étoile qui file, qaï file,

file et disparait[104].

Beranger^{1}.

На коленях перед крестом молила себе смерти, при виде малюток сирот чувствовала — жить надобно. Третий просился в жизнь. Кто же их любить будет? Холодно на свете сиротам.

Долго не могла отчетливо сообразить совершившегося, порой точно удивлялась, спрашивала себя — что это, не сон ли, как, зачем?

Многие посещали нас. Помню, всех встречала спокойно. Горем своим ни с кем делиться не хотела. Траура не надевала, носила только те платья, которые он видел на мне. Слез моих не видал никто, плакала я оставаясь одна да когда смотрела на детей и видела, что они весело играют. Не раз дети бросали игрушки и с удивлением смотрели на мои градом катившиеся слезы; не раз, с огорчением в детском личике, отирали ручонками мое мокрое от слез лицо.