Из дальних лет. Воспоминания. Том второй

В Дрездене мы виделись с Михаилом Никифоровичем Катковым и его женою; они приехали из Лондона и, узнавши, что мы в Дрездене, вечером в день своего приезда навестили нас; мы встретили их с криком удивления и радости. Только что расположились пить чай и начались взаимные рассказы и расспросы, как дверь быстро растворилась и в комнату торопливо вошла Каролина Карловна Павлова, известная некоторыми талантливыми произведениями в нашей литературе; она узнала из газет о приезде Катковых, отыскала их у нас и тут же пригласила всех к себе пить чай, куда мы и отправились. После чая она прочитала нам только что написанный ею рассказ «За чайным столом» и предложила Михаилу Никифоровичу купить его для «Русского вестника». Рассказ этот был напечатан в «Вестнике», кажется, в декабре того же года^{25}.

Михаил Никифорович сказывал мне, что виделся с Александром и сожалел, что вследствие недоразумения они расстались с взаимным неудовольствием.

Мне это было очень неприятно; по рассказу Михаила Никифоровича, я видела в их разладе недоразумение и, чтобы разъяснить его, написала Александру, что он превратно понял отношения к нему Михаила Никифоровича. Он отвечал мне: «Тебе бог попрыскал очи такой водой, что ты розы видишь, а шипов не можешь видеть никогда». Так старание мое и пропало даром^{26}.

Остальную часть осени и зиму мы провели в Гейдельберге, приехали прямо к юбилею Шиллера^{27}. Юбилей праздновался торжественно; бюст поэта, увенчанный цветами, стоял на возвышении, окруженный молодыми девушками в венках, с гирляндами из живых цветов в руках; говорились речи, пелись хоры, портреты поэта продавались на каждом шагу; вечером весь университет; и толпы народа с пылающими факелами и музыкой обходили все улицы города.

Сколько народов благословляли в этот день великого поэта за святые минуты, за слезы, пролитые на его поэмы, на его чистые песни; какой памятник сравнится с тем, который он воздвигнул себе в человечестве! Какой пламенник может гореть ярче его горячей любви к людям.

В Гейдельберге мы устроились довольно удобно; некоторые из русских молодых профессоров, слушавших там лекции, познакомились с нами; чаще всех у нас бывал Иван Михайлович Сеченов, Дмитрий Иванович Менделеев и покойный профессор Ешевский.

Весной мы отправились в Швейцарию.

В Берне остановились на несколько дней в гостинице «Au Faucon»[121], и тотчас же послали записку к сыну Александра, который кончал курс медицинских наук в Бернском университете и жил в семействе всеми уважаемого профессора Фогта. Спустя несколько минут он к нам явился; это был юноша с длинными белокурыми волосами, добродушным, приятным лицом, с синими глазами, напоминавшими его мать; он выехал из России семилетним ребенком, но нас не забыл, обрадовался нам и с первого же дня так подружился с нами, что с простодушием и пылкостию юности доверил свою любовь к тринадцатилетней внучке Фогта, Эмме; говорил, что просил у отца позволения сделать ей формальное предложение и женихом ждать ее совершеннолетия, но отец не соглашается, недоволен его ранней любовью и поспешностию завестись семейством. «Я напомнил отцу, — говорил он, — что он был немного старше меня, когда любил и женился, это ему не понравилось, и теперь у нас идет тяжелая переписка»^{28}.

— Почему же твой отец так против твоей любви? — сказала я. — Семейство Фогтов почтенное, он уважает его и дружен с их сыном, знаменитым натуралистом Карлом Фогтом.

— Ну вот подите, запала у него мысль, чтобы я женился на русской, жил для России, любил Россию. Как это любить то, чего не знаешь! Я едва помню Россию, она мне чужда и что могу для нее сделать? и какой я политический деятель! Я человек мирный, был бы у меня свой уголок земли в Швейцарии, Эмма да книги, — мне и достаточно.

— Знают ли Фогты о твоей любви к Эмме и как на это смотрят?

— Знают и очень довольны, — тем затруднительнее мое положение.

Мы прожили в Берне около двух недель; сын Александра проводил у нас целые дни; через него познакомились мы и с Фогтами; они принимали нас, как старых друзей, и часто удерживали обедать. Обедали мы у них за знаменитым круглым семейным столом, за которым обходились без прислуги несколько поколений Фогтов и Фолленов, из рода которых была умная, веселая старушка — жена самого профессора. Стол этот занимал большое пространство в столовой и был неподвижно прикреплен к полу; внутренняя часть его двигалась на оси; на эту часть стола ставили все, что надо было для обеда: вино, воду, хлеб, горчицу, соль, тарелки, и каждый мог привертывать к себе, что ему надобно.