Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919

Идти пешком мне ужасно не хотелось! Поэтому я подождал у поезда, пока генерал не показался, и обратился к нему с просьбой подвезти меня до Раздельной. Неуместность моей просьбы была ясна мне точно: генералы не возят дезертиров собственной армии! Уже мой вид не располагал к исполнению просьбы: в шинели, проделавшей всю Великую войну, и небритый в течение 2½ месяцев, одним словом с «суконным рылом в калачный ряд»! Поэтому я нисколько не удивился его отказу, а также не имел намерения повторить случай в Знаменке и сесть в поезд (состоявший из одного вагона), когда он сдвинется! Кроме того, и последнее было под сомнением: разрешение еще не было получено! Итак, не оставалось ничего иного, как идти пешком вслед за Карповым и Новаковским. И я пошел.

Погода была как раз для походного движения: ни жарко, ни холодно. Идти, однако, было неприятно, небезопасно! В этом районе действовал отряд отамана Котовского (в честь которого теперь названо какое-то селение «Котовском[122]») и другие, поменьше. Железнодорожное полотно ведет в коридоре, образованном двумя полосами высоких и густых насаждений, как охраной против снежных заносов, сквозь которые не видно полей по сторонам. Скорость движения должна быть экономическая. Я так и шел, пока впереди не показалась станция Раздельная, а влево – домик дорожного сторожа, где я решил отдохнуть перед «прорывом» на станцию – кто его знает, что там меня встретит?

Сторожиха приняла меня любезно. Показался ее сынок, лет 4-х. Я дал ему этот длинный кусок сахару, и он, указывая на меня, сказал своей маме: «Дедушка мне дал». Сторожиха рассмеялась и поправила своего сына на «дядю». Тут мне пришла в голову мысль: меня на «границе» все равно разоружат! Почему бы не отдать пистолет этой сторожихе? Она обрадовалась: в такое время, мол, хорошо иметь оружие: недалеко по соседству ж[елезно]д[орожная] будка подверглась нападению, и сторож был убит. Итак, я занялся обучением сторожихи обращению с браунингом. «С ума теперь народ сошел: одни идут на север, другие – на юг», – сказала она, между прочим. Затем мы расстались. И только потом, перед румынским часовым, я присоединился к своим спутникам, а к ним еще раньше присоединился зауряд[123]-военный чиновник Христус (откуда он взялся – не помню).

Часовой спросил меня, есть ли у меня оружие. «Нуйе!» – ответил я. «Эшти молдовашешти?» – последовал его удивленный вопрос. «Нушти!» – ответили, и, вероятно, невпопад, так как об этом слове я имел туманное представление. «Скажите “русский офицер!”» – подсказал Карпов, считавший, что это выгоднее, чем «украинский». Я повторил это (в Одессе ведь была русская армия генерала Шварца, как мы тогда считали). Часовой провел руками по моим бокам и, убедившись, что оружия нет, пропустил меня и остальных, после такой же процедуры.

Раздельная очень большая станция с множеством путей, и все они были заняты эшелонами французской армии, особенно в направлении Тирасполь – Бендеры. Паровозов, однако, не было видно. Точно так же не было видно батарей на позиции, готовых расстрелять каждый поезд, который, вопреки данной по линии телеграмме, осмелился бы приблизиться к Раздельной. У меня создалось впечатление, что одинокий румынский часовой, с которым мы встретились – единственная охрана станции с севера!

В поездах, стоявших в направлении на Тирасполь, я заметил артиллерию и подошел к французскому майору и, собрав все свои знания его языка, попросил взять меня в поезд. Майор отказался. Замечу, что впоследствии я понял свою ошибку: обращаться нужно в таких случаях к солдатам, они возьмут. Начальство же, если и увидит потом, посмотрит «сквозь пальцы». Но тогда мне еще не доставало опыта!

Итак, я отошел, несолоно хлебавши, и присоединился к ожидавшим меня спутникам. Они, как оказалось, о чем-то совещались, и в результате поднесли мне резолюцию: «Вы выглядите наиболее прилично из нас, а потому заводите знакомства и ведете переговоры за нас всех!» Я согласился. Действительно: Карпов был старше меня в чине капитана, но мог сойти и за канонира, Новаковский, очень маленького роста, хромал по случаю ревматизма в коленях, а Христус, добродушный хохол, был из нижних чинов – итак, приходилось считать себя наиболее репрезентабельным! Я пошел на станцию.