Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919

Тревожить штаб во время погрузки и ожидания отхода поезда было бы с нашей стороны нерационально, а потому мы решили ехать с ними в том же поезде. Мы подошли к товарному вагону с солдатами, и последние, без лишних слов, подали нам руки и втащили в свой вагон. Затем у поперечной стороны вагона послали нам одеяла и предложили лечь, а когда мы это исполнили, накрыли нас одеялами, и мы моментально уснули и не заметили своего обратного «морского» путешествия.

Не помню, по каким соображения мы оставили этот поезд на узловой станции Лейпцигская и вечером сели в вагон III класса (других, впрочем, в поезде вообще не было!). В купе, кроме нас, не было никого, а так как была уже ночь, Новаковский заснул на верхней полке, а прочие расположились внизу и дремали полулежа. Полка против Новаковского осталась свободной. Вдруг на какой-то станции нас разбудил шум: румынский солдат схватил Новаковского за ногу и старался стащить его вниз. В коридоре стояло еще несколько солдат. Но тут с полки, которую мы считали, засыпая, свободной, вдруг поднялся французский офицер! Румыны оставили ногу Новаковского в покое и бежали!

Новаковский поблагодарил француза по-французски (он владел этим языком), на что француз ответил ему на чистом русском языке: «Не стоит благодарности! Надо же помогать друг другу против всякой сволочи!» Сон пропал, и завязался общий разговор.

Офицер представился нам как подпоручик князь Мещерский и рассказал свою довольно интересную биографию. В 1902 году он окончил Николаевское кавалерийское училище и вышел в какой-то полк. В следующем году в Македонии вспыхнуло восстание против турок. Жизнь мирного времени корнету не нравилась, взял отпуск и поехал в Македонию помогать повстанцам и оставался там до тех пор, пока восстание не было подавленно турками. Тогда он вернулся в свой полк. За такую авантюру начальство его, понятно, по головке не погладило, и он был уволен в запас армии.

Время тогда было довольно мирное, но все же во французской Африке кое-какие повстанцы были. Мещерский арабам не симпатизировал, а потому решил принять участие в их подавлении. Приехал во Францию и подал прошение о принятии его во французскую армию. Французы запросили Российского посла, что это за человек. Посол навел справки и ответил: авантюрист! Тогда французы сказали Мещерскому, что офицером они его не примут и предложили поступить в Иностранный легион рядовым! Он согласился. В течение многих лет он прошел всеми солдатскими званиями, и, наконец, был произведен в корнеты, в каковом чине он и был при нашей встрече – «су-лейтенант[126]», а на груди имел Военный крест (не помню, со сколькими звездочками на ленте) и несколько иных отличий. «Теперь я пользуюсь, хоть небольшим, но все же весом! – закончил он свой рассказ. – И состою в штабе армии переводчиком».

«Но почему Вы не едете в штабном поезде?» – спросили мы его. «Терпеть не могу начальства! Предпочитаю свободу!» – ответил он. Разговор перешел на современные темы, на которые он смотрел оптимистически и говорил нам, что армия ожидает подкреплений (причем не мог вспомнить русского слова «войска» и называл их «трупами[127]»).

Итак, начав свою военную карьеру в 1902 году корнетом, он в 1919 году был все еще им! Карьера незавидная, но он был доволен (что, конечно, самое главное!) и остался оптимистом. Конечно – и в Македонии, и в Алжире, и в Марокко, и в Великой войне он остался здрав и невредим, а это самое главное!

Мы разговаривали с ним до утра, пока утром не прибыли в Аккерман. Появился его вестовой, негр. Мещерский очень картинно подставил свои плечи, на которые негр также элегантно набросил ему голубую бурку африканского кавалериста. Мы расстались с ним навсегда.

Но самым удивительным в этой встрече было то, что мы не посвятили его в свои дела, и если упомянули о них и зачем мы едем, то сделали это так вскользь и между прочим, что я об этом не помню. Между тем, он мог бы нам быть очень полезен! Не в смысле протекции – на это его чин был слишком мал – но мог бы нас представить кому нужно и, вероятно, не отказался бы быть переводчиком (наш Новаковский говорил по-французски, конечно, хуже его и притом от волнения заикался, не находя сразу нужных слов). Использование неожиданного знакомства, повторю, нам не пришло в голову.

Мы вышли на городскую сторону вокзала и увидели смеющуюся толпу вокруг чего-то. Это «что-то» оказалось французским чернокожим, который сидел на ступеньках входа на вокзал и монотонно повторял по-русски: «Я тоже большевик!»