Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919

Кроме молдаван ее, вероятно, никто не ел и не знает, что это такое, а потому объясню: мамалыга варится в воде из грубой кукурузной муки, пока не получится чрезвычайно густая каша или очень жидкий хлеб без корки. Положенная на блюдо она имеет вид хлеба. Под нее заранее подкладывается толстая нитка с торчащими концами. Потом нужно взять эту нитку за концы и одновременно потянуть их вверх, и таким образом «нарежутся» порции.

Для того чтобы придать ей какой-нибудь вкус, она сдабривается подходящим материалом, смотря по средствам хозяина: растопленным салом со шкварками, творогом и т. д., и становиться вполне приемлемой (на голодный желудок!). Ее неприятное свойство: в желудке она увеличивается в объеме примерно вдвое, и это впоследствии создает затруднения.

И вот, хозяин, видя, что мы сидим в хате с утра, курим и ничего не едим, к вечеру приносит нам мамалыгу! Таким образом, мы ели один раз в день. Как я узнал в Австралии, этого способа придерживаются (по тем же причинам, что и мы) сотни миллионов индусов и доживают иногда даже до 40 лет! Мы, безусловно, хотели жить дольше, а потому делали некоторые шаги к улучшению нашей пиши. Карпов свел знакомство с поварами какой-то ближайшей польской роты и стал получать по утрам кофе на всех нас! Это было очень приятно!

Раза два этот же повар прислал нам даже суп. Однажды и Христус что-то раздобыл! Не помню что, но что-то весьма кстати. Мы также сделали открытие, что в деревне имеется жидовская лавочка. Пошли туда и предложили жиду украинские деньги. К нашему удивлению, он согласился их принимать по курсу, насколько помню, 4 руб. за одну лею. Мы, конечно, согласились и даже нашли этот курс для себя очень выгодным! К сожалению, в этой лавчонке почти ничего не было, хотя и было главное – табак! Смутно помню, что как будто бы мы у него раза 2–3 приобрели хлеба. Но главной пищей все же осталась хозяйская мамалыга. Честь и слава этому молдаванину!

Хотя мы, сберегая наши силы, и сидели в хате, но все же иногда вылезали из нее прогуляться и таким образом познакомились с некоторыми коллегами по несчастью. Среди «аристократии» нам показали Кочубея и добавили, что он играл какую-то роль при Гетмане[131]. Затем мы познакомились с генерал-майором Нееловым, тощим и с Георгиевской ленточкой в петлице шинели. Говорили, что это – начальник одесской артиллерии. Мы ему, понятно, представились. Он обратил внимание на мою фамилию, спросил, не сын ли я его однокашника, с которым вместе он в 1887 году окончил Михайловское артиллерийское училище. Получив утвердительный ответ, он возымел ко мне долю симпатии, а мы все составили ему компанию в дальнейшем странствии.

Среди младших был симпатичный поручик Филиппов, имевший на погонах чашу, что означало, что он был в чехословацком легионе, который, по моему мнению, совершенно не вовремя оставил. Из прочих остановил на себе наше внимание поручик Варавва. Он имел целую коллекцию дамских часов! «Откуда они у Вас?» – удивись мы. «От дам, – ответил он. – В Киеве нас была небольшая компания безработных офицеров, и мы занимались тем, что заводили знакомства с дамами, а потом приглашали их в одно кафе, с хозяином которого мы были в стачке. Хозяин подсыпал в кофе сонного порошку, и, когда наша гостья засыпала, мы ее обирали!» Если эта история была правдива, то фамилия собственника коллекции отвечала его профессии, а если его рассказ был выдуманный, то могло быть и то, что его папа-ювелир дал ему эту коллекцию на дорогу. Но об этом мы его не спросили.

Во время пребывания в этой деревне мы услышали о таком происшествии. Польские офицеры устроили где-то вечеринку с оркестром, который исполнил «Боже, Царя храни!». Наш майор Лембке в речи к собравшимся послушать музыку местным жителям призывал их к восстанию против румын. Получился скандал, и генерал Желиговский был вызван в Бухарест для подачи объяснений. Лембке был «усунут с посади», в командование ротой вступил снова полковник Ястржембский.

Спустя некоторое время Желиговский опять поехал в Бухарест и предложил нам переменить в банке наши деньги на румынские. Рота собралась для сбора денег, составления списка и выбора трех человек для отвоза денег в штаб дивизии. Ко мне стали подходить незнакомые мне офицеры и спрашивать мою фамилию. Избранными оказались барон Мейендорф, Кочубей и я. Когда результат был объявлен, один из офицеров сказал мне: «Вы хорошенько смотрите за этими политиками, чтобы они не сбежали с нашими деньгами!» Все рассмеялись. Затем мы трое вооружились длиннейшими французскими винтовками, сели в реквизированную повозку, поехали в штаб дивизии и сдали деньги. Не помню, сколько лей я потом получил, но они мне очень пригодились! Честь и слава Желиговскому!

Наш жид тоже ездил куда-то для обмена украинских 50-рублевок, которыми мы с ним расплачивались, и потом жаловался нам, что потерпел страшный убыток и, конечно, поднял цену своих товаров. Замечу между прочим, что, как мы слышали, польская дивизия расплачивалась с местными жителями украинскими деньгами одесского производства, такие уж были времена!