Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919

Кайола собрался идти в Аккерман. Очевидно, что у него был какой-то план и знакомство в Аккермане. Мы, Карпов, Новаковский и я, решили идти с ним, считая, что у него все-таки есть кое-какие средства, так что без еды он нас не оставит. Несколько смущало расстояние: всего 30 км! Но не сидеть же нам голодными? Мы пошли, и нам страшно повезло! Примерно на полпути мы увидели господский дом и попросили разрешения отдохнуть. В ответ нас пригласили к обеду, и это был настоящий обед! Мы, конечно, отдали ему честь и, значительно повеселев, продолжали путь.

В Аккермане Кайола завел нас в какой-то ему известный дом, где мы поужинали (за счет Кайолы), выспались, а на утро побрели обратно, оставив Кайолу в Аккермане. На обратном пути мы, по неуместной деликатности, к помещику уже не зашли и голодными вернулись к «5-й роте».

Я вообще ничего не помню относительно того, чем мы питались со времен оставления «Рухумой Збройной Майстерни Запорiжського Кошу», но, вероятно, иногда, что-нибудь да ели, так как остались живыми после этой «экскурсии» в Бессарабию и Румынию.

По соседству с нами (юго-восточнее) был греческий армейский корпус. Это меня заинтересовало: нет ли там тоже каких-нибудь эмигрантов, которых, однако, кормят, и я пошел на разведку и встретился с несколькими «греками из Одессы», но в греческой форме!

Эти греки сказали мне, что ничего подобного «5-й» роте у них нет, есть только те русские греки, которые поступили в греческую армию, и что, если бы я был греком, то приняли бы и меня. Но поступать в греческую армию, даже если бы моя фамилия была, напр[имер], Папа-Афонасопуло (был такой русский кавалерийский генерал), я бы не хотел, «суть бо греци льстивы даже до сего дне»!

Мы все-таки поговорили о положении вообще, и греки возмущались французами, которые, обратившись в бегство под Березовкой, поставили греческий корпус в «критическое положение», которое заставило их последовать примеру французов. Насчет этого «критического положения» я был иного мнения: неужели одного греческого корпуса не было достаточно для победы над шайкой Григорьева? Но этого я грекам не сказал и вернулся в свою «5-ю роту» голодный, как до своей вылазки.

Следующей большой неприятностью были вши, которых мы набрались после первого же ночлега в этом селе. Они так размножились, что я не выдержал: снял свою меховую кожаную куртку, которая верно прослужила мне всю Великую войну, спорол с нее верх, вынес мех на улицу и бросил его посреди нее. Вши начали выползать из нее целыми колоннами во все стороны! Это привлекло внимание прохожих: образовался кружок, вроде как в Аккермане вокруг негра-большевика, который со смехом наблюдал за походным движением вшей! Мне же как будто бы немного стало легче, увы – ненадолго!

Полковник Ястржембский был нашим командиром в продолжение всего лишь нескольких дней: его сменил майор Лембке. Замечу по поводу этого чина, что русские капитаны, поступившие в польскую и румынскую армии, были переименованы в майоры. Это было, конечно, правильно: в русской армии, при 5 обер-офицерских чинах, штаб-офицерских было только 2: полковник и подполковник. Таким образом, следующим чином для капитана был подполковник (как для майора во всех иностранных армиях).

Капитан пользовался в русской армии и некоторыми штаб-офицерскими привилегиями: он был «Высокоблагородие», солдаты его роты становились при отдании чести «во фронт», ему полагалось 2 прислуги: одна в натуре – денщик, другая – деньгами, для прислуги по вольному найму… Итак, они стали майорами, а штабс-капитаны (чин совершенно лишний!) – капитанами.

После упомянутой смены командиров Ясржембский остался при роте на беженском положении (возможно, что он был поляком только по фамилии, а Лембке – наоборот?).

Между тем, польская дивизия получила на Днестре боевую задачу на участке между французами в Бендерах и греками южнее и должна была подвинуться. С ней должны были передвинуться и мы в какую-то молдаванскую деревню, названия которой не помню. Погода испортилась, под дождем мы перешли на новое место.

Южная Бессарабия отличается тем, что тут каждое село населено иным народом (включая сюда совершенно невероятных «гагаузов»). Национальность сел можно определить издали. Молдавские можно узнать по акациям и кукурузе. Акации – деревья наиболее бесполезные, даже тень у них плохая, но кукуруза у них все! Кукурузой покрыты хаты, надворные постройки и заборы – из кукурузы, лошади и скот питаются кукурузой, а кукурузная мука – «Фаина де Папушой» по-румынски – служит им главной пищей в виде «мамалыги» (ею питаются также собаки и даже кошки!). Эта мамалыга стала и нашей главной, почти единственной пищей.