Избранное

Той же ночью, не дождавшись рассвета, Сосунок вывел из тюрьмы Залико Гелашвили. Даже не подумав найти местечко поукромней, он разрядил наган в своего пленника прямо на берегу ручья и сам же вырыл ему могилу.

Как далеко в сторону увела меня повесть жизни и смерти Михаила Иашвили и Залико Гелашвили! Но не рассказать об этом я не мог. Даже Валико Джугели поразило мужество Залико Гелашвили. А обо мне и говорить не приходится — вовек не позабыть мгновения, когда уже спасенный юноша, услышав обреченный крик девушки, покинул свое убежище и, спрыгнув на землю, отдался в руки своих преследователей.

Сказать по правде, было у меня сильное искушение посвятить этому поразившему меня событию отдельную новеллу, однако затем я почувствовал — разлучить ее с этой книгой воистину грешно.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Вернемся теперь к Нике Джачвадзе, оставшемуся в одиночестве на опушке леса. Не обмануло Нику предчувствие. Жена не дала отдышаться уставшему с дороги человеку и не угомонилась до тех пор, пока подробно не выложила ему сегодняшнее происшествие — милиционеры обошли все дворы и, сообщив, что деревня вскоре подлежит переселению, наказали готовиться в путь-дорогу.

Ника, не притронувшись к еде и умывшись на скорую руку холодной водой, тут же поспешил к председателю колхоза.

— Выходит, погибель наша пришла?!

— Пришла, Ника! Пригрозили, коли начнете, дескать, тянуть и противиться, мигом на вас управу найдем. Какую такую управу, понять не могу, хоть убей. Теперь вся надежда на тебя, Ника, — сказал председатель.

— Что же я могу сделать?!

— Ты отчаянный, и язык у тебя подвешен что надо. Может, в Тбилиси поедешь, договоришься с начальством?

Ника махнул рукой.

— Из Тбилиси и идет наше несчастье, одни местные руководители на это бы не осмелились.

— Так что же нам делать?

— Может, Москва нам поможет! Только ухо надо держать востро, как бы в Гурджаани не дознались о нашей задумке!

Позвали надежных людей — Алекси Барбакадзе, Закро Махатадзе, Алекси Модебадзе — и в тот же вечер договорились: все расходы на поездку в Москву берет на себя селение, лишь бы человек нашелся, черемский житель, и чтоб неробкого десятка. Дорога нелегка, да и начальство высокое…

Все участники совещания в один голос решили послать в Москву Нику Джачвадзе, человека непререкаемо честного и беззаветно преданного селению.

— Согласен, — сказал Ника. — Только отправьте со мной еще одного человека, чтобы деньги принял и расходам счет вел!

И то правда — одного Нику Джачвадзе жаль было отправлять в такую дальнюю дорогу. Порешили придать ему в спутники Гию Абесадзе.

1953 год. Лето.

Рассказ Ники Джачвадзе (все, что запомнила супруга Ники — Анета).

«В поезде я познакомился с одним грузином — ученым человеком — и поведал ему о своей беде. Он обещал помочь, я хорошо, дескать, знаю московское правительство. Оказался он человеком слова. В тот вечер посетил он нас в гостинице. На следующий день зашел за нами и повел к Горкину. Долго ходил он из комнаты в комнату, но в тот день ничего не вышло. И на другой день не повезло нам. Зато на третий сам Горкин открыл нам дверь и пригласил к себе в кабинет. Я говорил по-грузински, тот ученый человек переводил на русский. Горкин кивал и то и дело повторял: «Хорошо, хорошо…»

— Тетушка Анета, а вы случайно не помните, как звали того ученого человека? — спрашиваю я вдову Джачвадзе.

— Помнила, как же не помнить, но с тех пор, как Ника преставился, плоха я стала, да и старость меня одолела, вот и позабыла его имя. А так, скажу я вам, мой Ника, бывало, стакан вина не поднимет, чтобы за его здоровье не выпить.

Анета, проведя по лицу краешком платка, продолжала:

«Из Москвы с нами человека послали. Человек тот сделал снимки села Череми, обошел все углы-закоулки, расспросил о нашем житье-бытье и неделю спустя распрощался с нами. Скоро из Москвы ответ пришел — так, мол, и так, кому это пришло в голову такое богатое и славное село выселить и жизни лишить? Оставить, дескать, все, как есть…»

«Череми и впрямь славился по всей этой округе своими пашнями и стадами. И ни к чему тут клясться и стучать себя кулаком в грудь! — сказал мне председатель старого, распущенного затем колхоза Вано Джачвадзе. — Во время войны, когда у села недоставало рабочих рук, да и волов не хватало, на трудодень мы все же с полпуда кукурузы выдавали, а то и больше. Черемский колхоз был настолько сильным, что и мясо, и пшеницу соседние селения брали у нас».