Избранные труды. Том IV

Последовал и суд, и расстрел. Но когда сейчас перечитываешь вдумчиво и не спеша судебные допросы и последнее слово Бухарина, то становится ясным, что он скорее разоблачал своих гонителей, чем прислуживал им.

Лев Троцкий после изгнания из СССР в 1929 году и краткого проживания в Турции поехал в Швецию, где он находился в то время, когда на процессе в Москве Пятаков докладывал, что, находясь за границей, летал в столицу Швеции для личной встречи с Троцким и получил от него новые инструкции. Но вот незадача – в Стокгольме не было отеля, названного Пятаковым как место своего пребывания, а по справкам авиалиний Стокгольм не имел тогда воздушной связи с местом, откуда якобы летел Пятаков. Этими обстоятельствами Троцкий решил воспользоваться, обращаясь с письмом к военному суду, слушавшему дело Пятакова и др., с просьбой потребовать его выдачи. У Троцкого была своя очевидная логика. Дело в том, что требования о выдаче рассматриваются судом по месту пребывания вызываемого, т. е. вданномслучае судом Швеции. Тотжесуд, принимая свое решение, обязан проверить все предъявленные выдаваемому обвинения, т. е. в данном случае мнимый полет Пятакова и проживание им в несуществующей гостинице. Следовательно, отказ в выдаче был бы равносилен судебному процессу, обвинения не подтвердившему, т. е. в данном случае объявление шведским судом Троцкого невиновным. Как видим, все делалось в трезвом уме и с точным расчетом.

Но у Троцкого была своя логика, а у Сталина – своя. Сталину не нужен был спор о выдаче, так как он мог бы развалить всю режиссуру поставленного в Москве процесса. Это вызвало двоякие последствия. Во-первых, суд никогда ходатайства Троцкого не рассматривал, хотя он был судим заочно и в этом смысле был участником процесса со своими правами на ходатайство. Во-вторых, советская пресса исказила суть его просьбы. Он просил рассмотреть требование о его выдаче, а пресса объявила его циничным жуликом, якобы просившим рассмотреть его дело за границей, а тогда, дескать, выявится вся правда. В результате приговор был основан на явной лжи, а очевидное правовое требование было отброшено без всяких аргументов.

Игра во врагов народа начинала все более вызывать подозрения. Не у известного писателя Лиона Фейхтвангера, выступившего в защиту этой игры, а у самих членов ЦК. Если враги засели на всех уровнях государства и партии, как же смогли сохраниться эти институты и даже упрочиться в своей силе?

Поэтому на одном из заседаний ЦК Пятницкий голосовал против недоверия очередной жертве и требовал ее явки на заседание Пленума ЦК. Но Сталину нужно было единогласное решение, и поэтому был объявлен перерыв. Во время перерыва к Пятницкому подходили Каганович и другие, умоляя его изменить свою позицию и присоединиться к ЦК. Пятницкий наотрез отказался. Однако выход был найден. После окончания перерыва Сталин сообщил, что получены сведения о предательстве Пятницкого и предоставил слово Ежову. Тот подтвердил сообщение Сталина и запросил санкцию на арест Пятницкого. На этот раз санкция была дана единогласно, не только потому, что уже не голосовал Пятницкий, но и потому, что все поняли, какова цена недоверия к Сталину. А Пятницкий тут же был арестован и по решению пресловутой тройки вскоре расстрелян.

Однако московские процессы вскоре исчезли. Зачем было Сталину рисковать открытыми процессами, когда тройки в своих закрытых заседаниях добивались нужного результата, но скорее и, главное, безопаснее.

В насквозь лживой кампании по борьбе с «врагами народа» лишь один раз – в деле о крупных военачальниках (Тухачевский, Якир и др.) – был применен институт, никаким законом не предусмотренный, хоть и встречавшийся в прежние годы: Особое Присутствие. Его возглавлял военный юрист (В. В. Ульрих – главный подручный Сталина по его кровавым делам) и образовывали несколько военных высокого ранга (Блюхер, Буденный и др.), заведомо готовые выполнить любую волю Сталина. Заседания проходили при закрытых дверях почти вне какой-то связи с законами. Что это такое: удвоенная тройка или расширенный суд? Ни то и ни другое. Такие процедуры длиннее, чем в тройке, и участие должностного судьи напоминает о суде. А так – ни то, ни се. Лишь удобные орудия расправы, во всем послушные высокому начальству.

Когда Якир, обращаясь к членам Присутствия, сказал: «Вы же меня знаете, как вы можете во мне видеть врага?», один из его «подельников» вслух его утешил: «Брось, Иона! Неужели ты не понимаешь, с кем ты говоришь?» Но это было не в открытом суде, а за закрытыми дверями Присутствия. Все спокойно выслушали этакий обмен мнениями, и на следующий день приговор был приведен в исполнение.