Изобрести современность. Эссе об актуальном искусстве

Важно также, что Кольвиц выбрала для репрезентации сильной и вдохновляющей женской фигуры рассказ об острых общественных беспорядках. Топос «женщины сверху», если воспользоваться названием провокационного исследования Натали Земон Дэвис о полоролевой инверсии в доиндустриальной Европе[709], всегда служил мощным образом немыслимого нарушения порядка и, как показывают популярные гравюры из серии «Бытовые реформы», сохранял это значение в XIX веке. Вообще, в интересующий нас период жесты самоутверждения и силы, в особенности связанные с политической активностью, со стороны женщин трактовались с особой визуальной язвительностью. Домье в 1848 году, том самом, когда произошла демократическая революция, вдохновленная идеей равенства, в своей гравюре «Вот женщина, которая в торжественный час…» из цикла «Разводы» (1848) представляет двух феминисток слева как мерзких ведьм — тощих созданий с дряблыми телами, без корсетов, чья непривлекательность и неудовлетворенность жизнью резко контрастирует с естественным очарованием молодой матери справа, которая продолжает заботиться о своем ребенке, невзирая на исторические потрясения[710]. Активистки Коммуны из рабочего класса, так называемые «поджигательницы» (pétroleuses), безжалостно высмеивались Правительством Порядка и изображались как жуткие, нечеловеческие твари, демоны разрушения, вознамерившиеся в буквальном смысле уничтожить самую структуру социального порядка, спалив дотла городские постройки[711]. В XVI веке Питер Брейгель Старший использовал фигуру сильной и активной женщины, «Безумной Греты», как знак современного духовного и политического разлада[712]. Не исключено, что Кольвиц имела в виду этот образ — один из убедительнейших символов угрозы, исходящей от вырвавшейся на волю женской мощи, — когда работала над своим образом Черной Анны в «Крестьянской войне», сюжет которой более или менее совпадает по времени с «Безумной Гретой»: сопровождаемая бандой своих свирепых последовательниц, она служит эмблемой яростного разрушения, грубого насилия и беспорядка или, если снова воспользоваться формулировкой Дэвис, образом, в визуальной форме резюмирующим идею инверсии надлежащих властных отношений естественной иерархии упорядоченного мира. «Безумная Грета» Брейгеля, если отвлечься от ее исходного политического смысла, может послужить отличной иллюстрацией к строке Уильяма Батлера Йейтса «Мир захлестнули волны беззаконья»^{96}. Для Брейгеля, как и для воображения XIX века, самым мощным естественным означающим безрассудства и хаоса служила своевольная, независимая женщина — словом, «женщина сверху»: это был единственный образ, действительно противоположный «нормальным» отношениям силы и власти и достаточно насыщенный чисто негативным смыслом, чтобы обозначать разрушение как таковое.

Создавая свой образ сильной простолюдинки, Черной Анны, Кольвиц, так сказать, подвергла переоценке значения Безумной Греты, сделала их позитивными — даже несмотря на устрашающие и в конечном счете трагичные визуальные свидетельства. Темная, хтоническая сила крестьянки, злые и порой сверхъестественные способности, которые ассоциируются с высвобождением народной женской энергии и которые не чужды по своей природе самой зловещей из всех женских фигур, ведьме, здесь приобретают положительное социально-психологическое значение. То, что в историческом контексте было силой тьмы, преображается в предвестие света.