Извините, я опоздала. На самом деле я не хотела приходить. История интроверта, который рискнул выйти наружу

– Помнишь, как мы купили банку маринованных огурцов? – Кловер начинает.

– И это была последняя банка в городе, – говорит высокий парень.

Они поворачиваются ко мне.

– И… мы закопали их и поклялись, что никогда никому не расскажем об этом! – выпаливаю я.

– Но потом нам захотелось приготовить жаркое… – присоединяется девушка с синими волосами.

– И мы так захотели эти огурчики… – говорит высокий парень.

– Нет, нет, нет. Мы же закопали их 20 лет назад, помнишь? – спрашиваю я.

Почему они все испортили? Я быстро понимаю, что самое большое препятствие в импровизации для меня (помимо опасных для жизни болезней) – это то, что у меня в голове есть полностью сформированная история и я упрямо отказываюсь отклоняться от нее. В данном случае я хотела, чтобы история была о секретах, утере доверия и апокалипсисе – где банка с огурцами спасет нас. Я хотела безответной любви между Кловером и высоким парнем. Я хотела, чтобы это был поцелуй под дождем. Я не хотела, чтобы речь шла об обеде. Маринованные огурцы не годятся даже для жаркого. Как я могу работать с этими людьми?

Второй урок импровизации в моей жизни, а меня уже убили.

В общем, я скорее человек, который говорит не «Да, и…», а «Ладно, но…». Я знала, что участвовать в этом будет страшно, но не предполагала, что нужно будет идти против всех моих инстинктов и пудрить себе мозги. И все это ставит импровизацию гораздо дальше за границы моей зоны комфорта, чем я думала.

Ощущение безопасности в моей жизни было основано на планировании будущего. Обычно интроверты любят быть готовыми ко всему, и я не исключение. Я предвижу всевозможные негативные последствия, а затем придумываю потенциальное решение, каким бы диковинным оно ни было. Мне нравится знать, чего ожидать даже в самых простых вещах. Я читаю отзывы, прежде чем начать телешоу, провожу обширные исследования, чтобы узнать, какое блюдо лучше заказать в новом ресторане, и заранее проверяю, сколько по времени займет поездка на такси. На занятиях спортом именно я – тот, кто спрашивает: «А сколько еще осталось?»

Мне нравится иметь представление о том, что произойдет дальше – а импровизация постоянно выбивает почву у меня из-под ног.

Мы разговариваем с Лиамом об этом.

– Ты не можешь вечно планировать все заранее. Ты должна опираться на то, что дают тебе партнеры. Если ты сидишь и думаешь «Волшебник, волшебник, волшебник», то, я гарантирую, к тому времени, как очередь дойдет до тебя, это уже не будет иметь никакого смысла.

Я пытаюсь выбраться из своей головы и послушать партнеров, но все равно не могу удержаться, чтобы не начать планировать заранее. А Кловер продолжает подставлять меня своими собственными идеями развития истории. В одной сцене Кловер хочет, чтобы мы были зомби, а я хочу, чтобы мы были пионерами. Мы каким-то образом приходим к мертвым пионерам, и никто из нас не в восторге.

Для последнего упражнения того дня Лиам разбивает нас на пары. Мы должны создавать и разыгрывать короткие сцены, которые якобы происходящие в местах, которые назначит Лиам. Поскольку мы все «играем» одновременно, к счастью, никто не наблюдает за нами.

В моей первой сценке мы с мужчиной говорим о достоинствах степлера в «городской конторе». Мы оба так ужасны и скучны, что я благодарна, что все остальные слишком заняты, чтобы нас слушать.

Во второй сценке я в паре с женщиной по имени Мария.

– Садовый центр! – кричит Лиам с другого конца комнаты. – Садовый центр? Что происходит в садовом центре?

Я не знаю, что сказать, – как и Мария, которая смотрит на меня безучастно.

– Посмотри на эти кусты! – кричит она, указывая вперед, на то, что на самом деле является креслом.

Я смотрю на воображаемые кусты.

– Очень зеленые! – наконец громко говорю я. Если нам не хватает чего-то в содержании, мы восполняем громкостью.

Я даже не знаю, что такое куст. Это что, кустарник? Маленькое деревце?

Я никогда в жизни не была в садовом центре.

– Как ты думаешь, что делает этот куст? – женщина спрашивает меня.

Я замираю.

– Мне кажется, с этим кустом что-то не так, – добавляет она, умоляюще глядя на меня.

Спонтанно. Свободный поток идей. Да, и…?

– Мэм, да этот куст БЕРЕМЕННЫЙ! – кричу я.

Теперь, похоже, у меня два уровня игры – смертельные болезни и рождение ребенка кустарником из его воображаемого влагалища.

В этот момент я понимаю, что есть что-то страшнее, чем театралы, сорвавшиеся с поводка. И это сорвавшаяся с поводка я.

Что скрывается в моем мозгу? Что за неловкий мусор там притаился, вот-вот готовый выскочить, наконец освободившись от всех привычных фильтров нормальной жизни?

После благополучного приема родов у кустарника (малыш 3 килограмма и 170 граммов, мать в порядке, спасибо, что спросили) занятие заканчивается, и я, спотыкаясь, выхожу за дверь, выбившаяся из сил.

На следующем уроке Лиам кричит:

– Вы два ученых! Вперед! – с другого конца комнаты.

Я снова в паре с Кловером.

Он надевает свои воображаемые лабораторные очки и изображает, как держит что-то маленькое в ладони и паникует.

– АААА! – говорит он.

– АААА! – поддерживаю я его идею. Кловер продолжает показывать на свою руку.