Как Петербург научился себя изучать

Хотя накануне Первой мировой войны сентиментальный национализм приправлял многие публичные выступления, энергичные призывы к патриотизму, с которыми выступало руководство экскурсионного движения, частично отражали специфику их проекта. Правильное планирование поездок требовало доступа к научным описаниям каждого объекта, любая нехватка такой информации, естественно, вдохновляла преданных своему делу педагогов самих превратиться в исследователей и публиковать соответствующие результаты в интересах последующих групп. Кроме того, сами экскурсии предоставляли возможности для наблюдений и сбора материалов, некоторые из которых могли иметь реальную научную ценность. Оба этих фактора, как правило, сближали организаторов туров с провинциальными коллекционерами, историками-любителями и другими «экспертами» на территории России, приводя если не к объединению, то по крайней мере к широкому совпадению интересов. В 1921 году, составляя планы института, организаторы экскурсий вполне естественно вспомнили о своей старой привязанности к местным исследованиям, включив их в программы в обновленной форме, более соответствовавшей духу времени: все более модный термин «краеведение» в значительной степени заменил «родиноведение». Эта замена свидетельствовала о большем внимании к идее рассмотрения отдельных регионов как целостных единиц. Предполагалось, что как любители, так и профессионалы начнут изучать окружающую их местность, отходя от теории и поверхностных обзоров в пользу изучения конкретных явлений, характерных для данного места. Помимо этого, а также несколько большего акцента на решении отдельных социальных и экономических проблем, риторика осталась неизменной. Сама жизнь снова требовала непосредственного изучения России, «более полного, широкого и с максимально возможного числа сторон, в кратчайшие сроки», и в этом контексте научно-поисковые экскурсии представляли собой важнейший инструмент[187].

Несмотря на попытки сделать упор на злободневные проблемы, когда Гревс и Краснуха в октябре 1921 года наконец представили тщательно продуманный портфель документации, составленный организационным комитетом института, Государственному ученому совету, они с трудом получили одобрение. В Петрограде уже имелись педагогические училища, и в период финансовых ограничений все новое требовало четкого обоснования. Идея специализироваться на экскурсиях нашла сторонников в комитете, в том числе осторожную Н. К. Крупскую, но другие предложения вызвали удивление. М. Н. Покровский, в частности, считал обширную исследовательскую программу неприемлемой. Он утверждал, что набеги педагогического института на краеведение будут лишь дублировать работу, уже включенную в государственный план и порученную соответствующим ведомствам[188]. В конце концов совет проголосовал за то, чтобы ограничить научную деятельность института методологией, разрешив другие исследования только в тех случаях, когда они приносят пользу непосредственно экскурсионной работе. Педагогика, по мнению членов совета, должна оставаться во главе угла во всех видах деятельности, и совет отправил делегатов из Петрограда переделывать свою программу. Неделю спустя совет собрался вновь, чтобы рассмотреть изменения, но к этому времени был принят новый закон, согласно которому все высшие учебные заведения попадали под контроль Главпрофобра (Главного управления профессионального образования). Отчаявшись в борьбе с новыми бюрократическими препятствиями, Краснуха и Гревс отказались от всяких претензий на обучение и попросили утвердить институт в качестве исследовательского учреждения. Как ни удивительно, совет согласился, передав Петроградский экскурсионный институт в ведение Академического центра и поручив ему изучение методологии. Учреждение, задуманное как педагогическое учебное заведение, внезапно оказалось вынуждено заниматься чистой теорией.