Кавказский роман. Часть I. Спасатель

– А всё едино: Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух, – философски заключала мать и расстроенно вздыхала.

Было чему расстраиваться. После переезда в Рыбинск стало ясно, что надежд на то, что Лизавета образумится и перестанет лезть в самое пекло, практически не осталось. Активная и боевая, она быстро нашла своё место в комсомольской ячейке медучилища. Рискованные поездки по сёлам с агитбригадой заменила новым, ещё более опасным увлечением – стала членом ОСОАВИАХИМа и занялась планерным спортом. К счастью, это увлечение длилось до первого падения планера, когда от бумажной птицы, как называла её Лизина мама, осталась только груда исковерканных реек и обрывки парусины. Лиза осталась жива и даже не слишком пострадала, но вот из планерного отряда её попросили – нечего народное добро портить. На смену планерам пришло другое увлечение – пионеры. Уже в первые каникулы в медучилище комсомол направил Лизу пионервожатой в летний лагерь, и эта работа заняла её с головой. Тут нашли применение и агитационные навыки, и медицинские знания пригодились. К тому времени мода на красные комсомольские косынки прошла, и Лиза с восторгом сменила её на входившую в моду новую комсомольскую форму – гимнастёрку, подпоясанную портупеей, и кожаную кепку.

– Ты бы ещё галифе надела, – злилась на неё мать, – не девица на выданье, а солдат в юбке. Где женихов брать будем? Кто в такую влюбится? Мужик, будь он последний голодранец, а любит девок красивых да хорошо одетых. Вон вся матросня на барышнях переженилась, а вы, дуры, все в портупеи рядитесь и мало чем от мужиков отличаетесь.

– Во-первых, любовь – это мещанство, к тому же я замуж не собираюсь, – отрезала Лиза.

– Смотри, когда соберёшься, поздно будет. Девкина краса длится недолго, только расцвела, глянь – а уже и завяла.

– Это у вас в старину, – с издёвкой отвечала Лиза, – женщина ценилась только за внешний вид, так как не считалась человеком, а сейчас у нас равноправие и нас ценят по нашим делам.

– Может, оно и равноправие, но уж так мужик устроен, что любит глазами и женится на приданом. А у тебя из приданого – одна портупея.

С приданым действительно были большие проблемы, так как жили они в Рыбинске (даже по этим суровым временам) весьма скромно. Ваня устроился слесарем в паровозное депо и получал карточки на себя и двух иждивенцев, которых хватало только на то, чтобы не умереть с голоду. Пришлось и здесь спасать семью, и Ефимия Петровна опять пошла торговать на рынок, выговаривая дочери:

– Вот твоя новая власть! В старину твой тятя, работая слесарем на Путиловском, меня как барыню содержал. Машинку мне зингеровскую на свадьбу подарил, хоть и война была, а теперь что? Вдвоём работаем, а заработали тебе на гимнастёрку, а мне на галоши.

И несмотря на то что новые, блестящие резиновые галоши Фима очень любила, она со вздохом добавила своё обычное после каждого спора резюме:

– Нет, что ни говори, а в старину лучше жили.

Нельзя сказать, что новая жизнь совершенно не устраивала Ефимию Петровну. Она, например, очень гордилась тем, что у неё, неграмотной, дочка получает образование и скоро будет медичкой и люди её будут уважать, но своим практичным умом понимала, что, кроме уважения, ничего больше не прибудет.

– Трудись – карточка, и делай вид, что трудишься, – всё одно карточка. Как девку замуж выдавать? – сокрушалась она в разговорах с мужем. – А эти ей голову задурили, совсем не понимает, в чём бабье счастье.

О семье и бабьем счастье Лиза действительно не думала. На всех политучёбах комсомольцам постоянно втолковывали, что, согласно учению Энгельса, понятия любовь и семья появились одновременно частной собственностью и необходимы человеку для того только, чтобы эту собственность сохранить. Из чего следовало, что раз в Советском Союзе частной собственности нет, то и любовь, и семья – буржуазные пережитки, которые необходимо изживать. Лиза как-то пыталась разъяснить матери это учение, но та, не дослушав, заявила:

– Кобель – твой Энгельс! Это только кобелям семья не нужна, сделал своё дело и побежал, задравши хвост, а щенков пусть мамка выхаживает.

Ещё запутаннее были у Лизаветы представления о том, какое отношение имеет кобель к рождению детей. Ни в школе, ни на политучёбе, ни дома в советские пуританские времена никто на эту тему не говорил, а самой спрашивать было стыдно. Она пережила просто шок, когда уже на четырнадцатом году жизни, проснувшись утром, обнаружила на кровати большое кровавое пятно. Мать успокоила:

– У всех женщин так бывает каждый месяц. Теперь смотри, девка, близко к себе парней не подпускай. Соблазнит и бросит. Принесёшь в подоле – из дома выгоню.