Кавказский роман. Часть II. Восхождение

– Мариша, а вот согласилась бы ты жить всю жизнь в такой избушке, если бы рядом с тобой жил, например, Иван-царевич?

– Какой ещё Иван-царевич?

– Ну, богатый такой, в камзоле с шитьём и красивый, как Гейдар, только русский, – отвечал он, невинно глядя на Маришу.

– А что, Гейдар красивый? – спрашивала Маринка, краем глаза уловив запылавшие щёки Гейдара.

– Близняшки говорят, что да. Они в него втюрились!

– А вот и нет, а вот и нет, дурак! – кричали девчонки.

И опять за спиной у Гейдара с Маринкой начиналась возня. Когда сопения и писк стихали, Мишка опять спрашивал:

– Ну, согласилась бы или нет?

– Нет, я в Москве жить хочу, – твёрдо отвечала Маринка, глядя прямо перед собой на дорогу.

– Ну а как же Иван-царевич? – не унимался Мишка.

– Я его себе там найду, – отвечала Мариша.

– А если там одни лешие да домовые живут? Так тебя в болото или в щель какую-нибудь утащат, – не унимался Мишка.

– Не утащат, я сильная, даже тебе, болтун, сейчас шею намылю, дай только из машины выйти.

– Не намылишь, не намылишь, я убегу, не догонишь!

Вот в таких милых глупостях и пролетала за окнами дорога. Однажды, уже в октябре, Мариша села в машину и очень по-деловому спросила у Гейдара:

– Это правда, что ты на фестивале в Москве был?

– Правда.

– И что ты народные танцы умеешь танцевать?

– Могу.

– Почему же ты молчал и ничего не говорил об этом?

– Зачем болтать. Отец сказал?

– Да. Он мне предложил принять участие в концерте, который будет в клубе в честь сороковой годовщины Октября. Сегодня он завклубом команду отдаст. Всех артистов из солдат соберут. Вот и тебя назвал. Я даже удивилась. Ездили, ездили в школу, а я ничего и не знала.

– А зачем тебе это?

– Понимаешь, я просто заболела фестивалем. Мы с мамой специально в Москву раньше поехали, чтобы перед Сочи на фестивале побывать. Мои бабушка с дедушкой на проспекте Мира живут, рядом с нами сцена была, а я ещё на ВДНХ ездила, там было здорово!

– Я там выступал, – не без гордости вставил Гейдар.

– Правда? Слушай, может быть, это я тебя там и видела? Красиво один кавказец лезгинку танцевал.

– Может, и меня, но там многие танцевали. Группы всё время меняли место для выступления.

– Нет, наверное, всё же тебя. Мне сразу показалось, что я тебя где-то видела. Здорово! А тебе понравилось?

– Ещё бы!

– А что больше всего запомнилось?

– Газировка, – улыбнулся Гейдар.

– Какая газировка? – опешила Марина.

– Обыкновенная, с сиропом, которую на ВДНХ продавали. Я всё своё жалование на неё пропил.

– Ты шутишь, что хорошего в этой газировке?

– Мне многое понравилось, но газировка больше всего, – настаивал Гейдар, – у нас её даже в Грозном нет.

– Земной ты человек. Ведь фестиваль был. Мне, например, была ужасно интересна молодёжь со всего мира. Негры, китайцы, индейцы и другие.

– Ой, вы что, и негров видели? – удивился сидевший сзади Мишка.

– Конечно, видели, их полно было.

– А правда, говорят, у них ладошки и ступни ног белые?

– Не знаю, как ступни, а ладошки точно белые. Я с одним негром даже за руку познакомилась. Жалко только, что меня мама быстро от него оттащила.

– И ступни, и ладошки белые, – заверил Гейдар. – Однажды вместе с нами ансамбль из Нигерии рядом выступал. Парни били в барабаны и пританцовывали, а девчонки танцевали, сверкая зубами, белыми ладошками и пятками.

С того дня воспоминания о фестивале на несколько последующих дней вытеснили все другие дорожные разговоры. Даже Мишка переставал задирать Маринку, когда речь заходила о фестивале.

За две недели до праздников начались репетиции концертов. Гейдару на баяне аккомпанировали Игорь и солдат-грузин, умевший выбивать ритм на бубне. Игорь решил показать зрителям сцену из спектакля Островского «Без вины виноватые», где он играл Незнамова, а Мила, жена капитана, – его мать, артистку Кручинину. Этот фильм не раз демонстрировался в солдатском клубе и был не совсем по теме для революционного праздника, но Игорь ничего другого играть не хотел.

– Понимаете, это был мой выпускной спектакль за третий курс училища. Я за него пятёрку получил. Я и слов-то из других пьес не помню. Так что или этот отрывок, или никакой другой.

Когда в хозроте узнали, какой отрывок решил показать худрук, рыжий Генка за всех объяснил такое пристрастие Игоря к Островскому:

– В революционных пьесах не пообнимаешься, а тут он долго будет в обнимку с мамашей сидеть. Это любому дураку понятно, кроме лейтенанта Сомова.