Кавказский роман. Часть III. Лавина

– Не корите себя. Вы ещё поступили с этой семьёй по-человечески. Наверняка они вспоминают вас с благодарностью. Мы тоже не представляли себе, к чему приведёт эта новая кавказская война. Каждый раз, включая телевизор, ждали, что скажут: всё в порядке, все сепаратисты изгнаны из страны и всё обошлось малой кровью. Никто не был готов к таким страшным жертвам, никто не думал, что всё это после тяжёлой победы выльется в затяжную партизанскую войну, которая по сути идёт и сейчас. Если бы одним словом выразить отношение русских к этой войне, то я бы назвала – удивление. Как так, какой-то малый, никому не известный народ, а надо сказать, что основная часть русских в ту пору всех кавказцев отождествляла только с грузинами, хочет независимости? Генерал Лебедь и передал это весьма распространённое в народе настроение: «Хотите войны – будет вам война до последнего чеченца». Всё оказалось совсем не так. Началась эта страшная бойня. Гибли ваши, гибли наши мальчишки. Я не могла смотреть без слёз, как разрушается Грозный, не могла видеть шеренги убитых молодых мужчин-чеченцев, которых любили снимать операторы, чтобы показать, что операция «Антитеррор» идёт успешно. Наших убитых не показывали, но я плакала, когда наши мальчишки в железных касках, надвинутых на слабые оттопыренные уши, шмыгая носами, передавали приветы маме, надеясь, что она, эта мама, услышит и заберёт их с этой страшной войны.

При этих словах я тоже зашмыгала носом, и святые слёзы по чужим загубленным детям потекли по моим щекам.

– Вы их видели только по телевизору, а я видела, как они гибли, и сама хоронила. Спаси Аллах любого от такого ужаса, а вот дочку я похоронить не смогу, – сказала Марина, выдержав некоторую паузу после моих слов. – Что же надо было пережить моей голубке, чтобы написать: «На этой земле для меня места нет»? Почему я не сделала всё возможное, чтобы вырвать её из рук этого негодяя Маджида? – опять заплакала Марина.

– Марина, вы опять взялись бичевать себя? Судя по вашим рассказам, вы сделали всё, чтобы спасти дочку, но что вы могли противопоставить беззаконию? Что вы могли сделать с вооружёнными братьями Бакаевыми? В том-то и заключается весь ужас войны, что у неё нет другого аргумента, кроме оружия. Вам, конечно, надо выговориться, и вы можете мне говорить всё открыто, во-первых, потому, что хорошо понимаю проблемы Кавказа, а во-вторых, потому, что эта новая кавказская война стала для меня большим нравственным испытанием. Воспитанная советской школой и мамой-коммунисткой, я свято верила в справедливость и ещё в то, что Советский Союз самая миролюбивая и справедливая страна в мире. Да, конечно, были и у нас перегибы, например, в период культа личности, а в остальном мы всегда за мир и готовы помочь любым попавшим в беду народам. Мы же спасли мир от фашизма! Когда разгорелась война в Чечне, я буквально прилипла к телевизору, ловя любые новости о ней. Разрушаемый нашими бомбами Грозный разрушал мою веру в непогрешимость нашей страны, пускай уже и не Союза, а России. Думаю, эта мысль занимала не только меня одну, она мучила многих русских. Это тоже удивление: «Мы – и громим своих?» Видели бы вы, что делалось с моей мамой, когда всё это началось. Она, как и я, не отходила от телевизора и страдала необыкновенно. Создавалось такое ощущение, что война идёт на её родине. Её причитания: «Как могли такое допустить?» – до сих пор стоят у меня в ушах. Чеченские события навсегда будут у меня связаны с памятью о матери. Мне стыдно в этом сознаться, но я не держала её руку в тот момент, когда мама прощалась с жизнью, так как уткнулась в этот момент в экран телевизора. В тот трагический вечер в новостях сообщили, что началась антитеррористическая операция в Дагестане против чеченских сепаратистов. Так что мне было не до страдающей в другой комнате от одиночества и неведения мамы…

– Представьте, вы корите себя за то, что не были с матерью в самый тяжёлый момент, а я в тот вечер, когда Замира писала это страшное письмо и переживала заново всё, что выпало на её долю, и готовилась совершить теракт, веселилась на наших танцах. Помните, как мы смеялись в тот вечер?

– Да, я с детства боюсь слишком бурно веселиться – из боязни, что после этого начнутся несчастья. Во всём мире это называется завистью богов. Не любят они, когда их забывают и веселятся, отложив молитвы на потом.

– Ещё одна моя вина перед Всевышним в том, что молиться я начала совсем недавно, когда каялась в измене мужу, – тихим голосом подхватила тему Марина. – Я же комсомолкой была, атеисткой. Конечно, на Кавказе невозможно быть настоящей атеисткой. Здесь никогда не отрекались от Бога, как в России, и молились всегда, особенно женщины. Мой отец был коммунистом, я убеждённой комсомолкой, деда Аслана никогда не слушала, как он ни заставлял меня молиться. Я не осуждала тех, кто молится, но сама не молилась. А вот Замира попала под влияние деда и была очень религиозной. Это она научила меня первым молитвам. Может быть, поэтому она и сделала этот шаг, надеясь на райскую загробную жизнь?