Кавказский роман. Часть III. Лавина

– Вот, вы умная и образованная женщина, скажите, зачем и кому всё это было надо? Кому надо было, чтобы в нашу нормальную жизнь вошла эта война? Чтобы она перемолола мою судьбу, судьбу моей дочери и судьбы многих чеченцев в такую кровавую кашу? Как могло случиться так, что у меня, человека, воспитанного в советском обществе, комсомолки и активистки, которая всей душой верила в коммунизм и светлое будущее всего человечества, выросла дочка, которая привязала на пояс бомбу и вошла в вагон, чтобы превратить себя и окружающих в куски окровавленного мяса? Что такое я упустила в своём воспитании, чтобы моя дочка сделала этот шаг от нормального и чистого ребёнка до оторванной взрывом головы?

На минуту замолчав, она добавила глухо:

– Санитары говорили, что голова лежала отдельно. Я ведь даже оплакать её открыто не могу и похоронить не сумею. Нам говорили, что тела террористов родственникам не отдают.

– Для родителей нет виноватых детей, – тихо сказала я, – плачьте, как не плакать? Она ведь такая же жертва террора, как и убитые ею люди. Она спасала вас как могла. Бедная девочка, что надо было пережить, чтобы смерть казалась раем?

От этих простых слов, которых Марина никак не ждала от меня, русской, её лицо вначале сжалось в горестной гримасе, а потом по побледневшим от горя щекам потекли слёзы, и она, сдерживая их, опять заговорила:

– Вот скажите мне, что я такого сделала Мадине, чтобы она так ненавидела меня и мою дочку? Неужели зависть может так обозлить сердце, чтобы мучить молоденькую девчушку и позволять мучить её своим сыновьям? Да и чему завидовать? Тому, что пашу как лошадь и за себя, и за мужа?

– Ой, Марина, зависть – это одна из самых мерзких человеческих черт, которая у христиан считается грехом. От зависти много всяких пакостей на земле происходит, меня людская зависть преследует всю жизнь – и только потому, что позволяю себе быть независимой, как, впрочем, и вы. У слабого человека на независимость сил не хватает, вот он и завидует сильным, потому что самому тоже рабствовать противно. Я, например, считаю, что Иуда предал Христа не из-за трёх сребряников, а от зависти. Сидит учитель вещает, а он, Иуда, молчит и возразить боится. Вот и сдал учителя, да ещё и три сребряника нажил.

– Знаете, мне в школе в голову не приходило, что кто-то мне завидует, – пожала плечами Марина, – а уж эту Мадину я даже плохо помню. Я с нею совсем не общалась.

– За это и ненавидела. Она сидела серой мышью, а вы на виду, красивая, смелая, командирша.

– Ну ладно Мадина, а её сын Маджид? К тому времени, когда он Замиру украл, он ведь был по сути главным в селе, и все его боялись. Он-то что злобствовал? Почти все чеченцы воевали с федералами, но не все же были такими зверями, как он? Ему убить было в радость, он от этого удовольствие получал…

– Мало ли садистов на свете, тем более мать наверняка была жестока и с детьми. Часто родители вымещают на детях свои комплексы.

– Да, дедушка с бабушкой говорили, что она их била почти с самого рождения. Особенно доставалось старшему, Маджиду. Он рос как зверёныш – и вырос в зверя, а как ещё можно назвать человека, который убил учительницу, выучившую его писать и читать? Бабушка говорила, что в старые времена его бы из села выгнали за воровство и хулиганство – и быть бы ему абреком, одиноким и неприкаянным.

Марина помолчала, но, глотнув воды из стоящего на прикроватной тумбочке стакана, продолжила:

– У нас вообще мальчиков жёстко воспитывают, хотят из них настоящих воинов сделать. Но скажите, если все будут воинами, то кто будет строителем, врачом, учителем, инженером? Время изменилось, а мы продолжаем злых чечен с кинжалом в руках воспитывать, а наши храбрые мужчины из женщин ходячие бомбы делают. Морочат девчонкам головы, что в рай попадут, а те свои юные тела в клочки рвут. Где, в какой строчке Корана написано, что Аллах их за это простит и в рай отправит? В ад они попадут, так как жизнь человека в руках Всевышнего и не вправе человек отнимать то, что дано Богом, ни у себя, ни у другого. Вот откуда у нашего народа столько злости?

По мере того как Марина говорила, голос её креп, а лицо постепенно светлело, освещаясь загорающимися глазами.