Кавказский роман. Часть III. Лавина

– Нет, – раздался хриплый голос давно молчавшего человека. – Я побежала к тому вагону, где был взрыв, и помогала раненым выходить из него. Потом приехала милиция и ОМОН, которые взяли вагон в кольцо. Я помогала санитарам носить носилки в скорую помощь. Видела только тех из мёртвых, кто был целый. Потом понесли чёрные мешки, видимо с остатками тел. Там не увидишь. В вагон не пустили. Пошла пешком в ближайшую больницу. Оттуда в морг – не пускают. Один охранник, видно из наших кавказцев, сказал мне, чтобы не лезла с расспросами. Если узнают, что ищу родственников, могут забрать, а потом долго допрашивать. Ещё сказал, что есть постановление о том, чтобы взрывать дома террористов и выгонять родственников на улицу. Говорит, так делают в Израиле. Я ушла, долго ходила по парку.

Марина говорила всё это ровным, бесцветным голосом, по-преж-нему глядя в потолок.

– Я знала, что это она. Ещё после «Норд-Оста» всё ожидала, что придут за мной. Вчера ясно услыхала её голос. Она звала меня.

– Тебе послышалось, – возразила я, – один мужчина, который был в том вагоне, сказал мне, что никто не кричал.

– Такой в светлой кепке и серой куртке? Он мне тоже это рассказывал. Он всех там обошёл, пока его милиция не забрала. Может быть, она и не кричала. Это душа её кричала. Вы верите в то, что душа может кричать?

– Два года назад, когда в Москве умирал мой двоюродный брат, я во сне услыхала его голос. Он звал меня по имени.

– Да, это он искал у вас поддержки в страшную минуту расставания с жизнью. Моя Замира тоже. Я слыхала её голос совершенно отчётливо, как будто она была рядом.

– Когда принесли письмо?

– Вчера в одиннадцать вечера. Сестра сказала, что письмо днём принёс мальчишка лет двенадцати и попросил передать мне от родственницы. На конверте было написано моё имя и фамилия. Те сразу передать забыли, а потом, перед окончанием смены, всё же принесли. Письмо запечатано, так что его никто не читал.

Тяжело вздохнув, Марина наконец взглянула на меня:

– Вы меня называете «милая женщина», а на самом деле я мать террористки, которая убила как минимум пятнадцать ни в чём не повинных людей. Я пыталась вчера сосчитать, скольких погибших выносили, но сбилась со счёта.

– По телевизору говорили, что семнадцать. В основном это студенты, которые утром ехали на занятия в Кисловодск, – семнадцать и ещё много раненых…

Не дослушав меня, Марина продолжала ровным голосом:

– Я всю ночь думала и поняла, что всё это Божья кара за то, что я изменила мужу и родила сына от другого и тоже женатого мужчины.

– Вы раскаиваетесь в этом, даже зная, что он не предал вас, а положил жизнь за то, чтобы быть рядом с вами? – укоризненно посмотрела я на женщину.

Та вся напряглась и, виновато взглянув на меня, отрицательно помотала головой.

– В том-то и дело, что нет, – сказала она с отчаянием и болью в голосе. – Я любила его, живого, а теперь, мёртвого, люблю ещё больше. Я никак не могу разобраться в себе и поэтому позвала вас. Не идти же мне с этим к нашему психиатру? Я потеряла двух самых любимых людей, но рисковать судьбой Анвара не имею права. Он должен жить спокойно и выучиться на врача. Мы с Алёшей обсуждали эту тему. Он тоже сказал, что врач – это хорошо… Вот зачем он полетел к нам? Это ведь только волшебники в голубых вертолётах летают на дни рождения, а он взрослый мужчина, военный. Как его отпустили? Ещё бы немного подождал – и мы были бы вместе, и Замиру вытащили бы из этого ада.

– Не вините его. Мужчины народ странный. Никогда не поймёшь, о чём они думают. Вроде и не переживают, молчат, а потом такое выкинут, что в голове не укладывается.

– Он тогда всё смеялся и говорил, что прилетит как волшебник и заберёт. Близко, говорил, лететь от границы, всего полчаса. Я думала, что он шутит, а он и вправду прилетел, глупый…

После этих слов слёзы наконец-то брызнули из глаз Марины, и она зарыдала тяжело и горько.

– Поплачь, моя милая, поплачь, – гладила я её по спине, – слёзы – это единственное, что может дать тебе облегчение. Плачь, не стесняйся. Их не вернёшь, а вам с Анварчиком жить, а для этого нужны силы.

– Я даже скушал эту скользкую кашу, чтобы были силы, – сказал вошедший в комнату сразу за этими словами Анвар. – Не плачь, мама, я уже не голодный, и у меня много сил. Посмотри, – малыш показал матери согнутую в локте ручонку, – видишь, какие мускулы? И вы, тётя, потрогайте.

Эти незатейливые слова мальчика, его маленькая согнутая ручка с едва заметным бугорком мышц, не то чтобы высушили материнские слёзы, а перевели их из горестных в жалостные.

– Сейчас я успокоюсь, малыш, – гладила она сына по головке. – Обещаю – успокоюсь. Ты у меня молодец, ты мой защитник…

Когда успокоенный и ободрённый малыш убежал к своим друзьям, Марина, вытирая махровым полотенцем слёзы, вопросительно посмотрела на меня: