Кавказский роман. Часть III. Лавина

Марина стояла на открытии школы рядом с майором и Автурханом, сжимая в руках маленькую ладошку Анвара и радуясь, что через три года и её сын сядет за парту и будет жить в мирной стране. Именно тогда она решила, что он обязательно будет врачом, то есть получит самую мирную профессию на земле. Вскоре открыли и магазин, а за ним и фельдшерский пункт. Радости не было конца, когда под новый, 2000 год в село приехал представитель власти из района и попросил написать заявления на работу, выдав аванс новыми, хрустящими купюрами. В этот день не хотелось думать о том, что за Тереком идут бои, что в тяжёлых сражениях за Шатой, Аргун и Ведено положено большое количество жизней с той и другой стороны. Хотелось верить, что самое страшное уже позади и мир закрепится на их многострадальной земле надолго. Последний в тысячелетии год встречали с шампанским, которое завезли в магазин буквально за полдня до наступления Нового года.

– За мир! – предложила тост своим домочадцам и родственникам Марина, и все, включая истинную мусульманку Фатму, выпили за это долгожданное счастье.

Марина стала заместителем у Автурхана, который уже официально получил портфель председателя сельсовета. Вместе с Мариной на её разбитой машине они мотались то в район, то в Дагестан для снабжения села всем необходимым. Когда после долгих лет жизни при керосиновой лампе и свечах в домах селян загорелся свет, бегущий по проводам, протянутым солдатами стройбата по восстановленной линии электропередачи, радости не было конца. Марина навсегда запомнила тот миг, когда дрожащей рукой она нажала на кнопки шесть лет молчавшего телевизора, и его экран засветился голубым светом, сквозь белую рябь которого прорезались фигуры дикторов. Они долго настраивали с Ильясом антенну, вращая её в разные стороны, пока на экране сквозь снег не проклюнулись чёткие очертания людей, а тихий до этого дом заполнился вначале шипением, а потом звуками льющейся с экрана музыки. Шёл эстрадный концерт, и Филипп Киркоров пел о любви. Марина почувствовала, как по её щекам покатились слёзы. Оказывается, пока здесь они погибали от пуль и снарядов, теряли своих близких и содрогались от любого стука в калитку или дверь, где-то там, в далёкой Москве, по-прежнему текла мирная жизнь и пел её любимый певец. Ещё тогда, в предвоенном Грозном, она увидела клип, в котором наряженный папуасом Киркоров поёт: «Я люблю тебя, Марина, всё сильней день ото дня…» – на берегу моря и заигрывает с полуобнажёнными красавицами. Тогда подумалось, что вот услышит эту песню Алексей и вспомнит их встречу в Ессентуках. Потом, в тёмном и душном подвале, гладя её по голым крутым бёдрам, по тугой высокой груди, целуя в закрытые глаза, он говорил ей эти слова наяву.

– Что за слёзы? – строго спросил вернувшийся в дом Ильяс. – Что, показывает плохо? Я ведь на Хасавюрт антенну направил, а он далеко. Когда на Грозный направлял, ты говорила – плохо…

– Плачу, потому что, оказывается, там всё это время был мир, – сердито бросила мужу Марина, вытирая слёзы, – а мне иногда казалось, что весь мир в огне.

Первое время она включала телевизор, как только переступала порог дома, но вот опять эфир загорелся войной. Начались бои за село Комсомольское. Одно дело было узнавать скупые новости о войне от беженцев, и совсем другое – видеть её на экране. Село штурмовали более двух недель, и всё это время взлетали в воздух ещё недавно построенные добротные дома селян, корёжились от взрывов трубы газопровода, проведённые в село накануне войны. Видеть это было невозможно. Сердце сжимала тоска и от жалости к жителям села, попавшим под шквал снарядов и пуль, и от страха за судьбу дочери, которая вполне могла оказаться там вместе со своим воинственным мужем, и от понимания того, что вся пролитая кровь была напрасной.

– Больше не включу, насмотрелась я на эту войну. И тебя прошу, при мне не включай, – попросила Марина мужа.