Казаки на «захолустном фронте». Казачьи войска России в условиях Закавказского театра Первой мировой войны, 1914–1918 гг.

Подобное отличие в сроках производства в следующий чин в трех основных родах оружия объяснялось разной степенью опасности, которой, как считало Верховное главнокомандование, подвергался на войне личный состав. Так, артиллеристы, как правило не выдвигавшиеся на передний край, а потому не попадавшие под прямой ружейный и пулеметный огонь противника, потерь практически не имели. Кавалеристы, способные быстро уходить из-под вражеского огня, тоже не испытывали значительного урона. Пехотинцы же, постоянно находившиеся на передовой, напротив, теряли наибольшее число людей.

В то же время справедливости ради надо сказать, что на Кавказском фронте, по мнению самих фронтовиков, кавалерия рисковала куда больше, чем пехота, так как в ее задачи входило проведение постоянных разведок и рекогносцировок, весьма опасных для их участников.

Кроме выслуги «фронтовых месяцев», офицеры, до войскового старшины включительно, могли быть представлены к очередному воинскому чину независимо от имеющихся вакансий, если они были дважды ранены в боях и оставались в строю или оба раза возвращались по излечении в строй. В будущем, однако, это правило отменили, так как на фронте распространилась практика нарочного приобретения ранения для скорейшего продвижения по службе.

Приказ № 681 имел правовую силу со дня начала военных действий, то есть с 19 июля (1 августа) 1914 г., и предписывал исчислять следующее представление в чине «со дня старшинства» последнего чина. Такое положение привело к небольшому казусу, когда некоторые подъесаулы, произведенные в есаулы по положению мирного времени, теперь выслужили на производство в чин войскового старшины, а хорунжие, получившие старшинство в чине сотника с 19 июля (1 августа) 1914 г., к 19 июля (1 августа) 1916 г. уже выслужили право на производство в чин подъесаула.

В итоге получилось так, что «хорунжие со старшинством [1]912, [1]913 и 12 (25) июля [1]914 гг. становятся старше сотников 6 (19) августа [1]915 г., ибо первые получают чин подъесаула 19 июля (1 августа) [1]916 года, а названные сотники — только 6 (19) августа [1]916 г.».

Тем не менее, несмотря на имевшиеся недостатки приказа, он позволил молодым офицерам очень быстро продвинуться по служебной лестнице. По этому поводу Ф.И. Елисеев вспоминает: «Было немного странным нам, недавним хорунжим, стать 23–24-летними подъесаулами и иметь „самый красивый погон офицера с четырьмя золотыми звездочками“, который в мирное время достигался только к 30-летнему возрасту»[148].

Вакансии на командирские и начальственные должности были отдельными в каждом войске, то есть донским формированием мог командовать только донской офицер, сибирским — только сибирский офицер и т. д. Исключение здесь составляли Кавказские и, предположительно, Приамурские войска, в чьи части командиры назначались по общей вакансии, то есть кубанец мог командовать терским формированием, а терец, соответственно, кубанским.

В то же время на должности командиров и начальников казачьих частей и соединений могли назначаться не казаки, а офицеры регулярной армии — например, командиром 1-го Нерчинского полка Забайкальского казачьего войска был полковник, флигель-адъютант Свиты его императорского величества барон П.Н. Врангель. Помимо этого, в Кубанском и особенно Терском войсках значительную часть офицерских кадров составляли кавказские горцы, как христиане, так и мусульмане.

Командовать казачьими формированиями могли даже находившиеся на российской службе иностранцы, причем очень высокого ранга. Так, на Кавказском фронте командиром 1-й Кубанской казачьей батареи являлся персидский принц, войсковой старшина М.Б. Кули-Мирза, а командиром 9-го Кубанского пластунского батальона — персидский наследный принц, войсковой старшина, впоследствии полковник Аманулла-Мирза. Дабы в какой-то мере сблизить офицеров-неказаков с казаками, их нередко, по решению войсковых властей, приписывали к станицам тех казачьих войск, в частях которых они служили. Это почиталось за большой почет[149].

В казачьих войсках офицеры могли достаточно легко и без всяких образовательных или временных ограничений, по подаче ходатайства командованию, переходить из кавалерии в пехоту и обратно. Другое же дело обстояло с артиллерией, служба в которой имела свои принципиальные особенности.

Существовала следующая установка: «Офицеры других родов оружия и службы переводятся в артиллерию не позднее как через три года по окончании военно-учебного заведения… и не иначе как по отбытию года в прикомандировании установленного испытания. Однако во время настоящей войны, по особому ходатайству строевого начальства, допускались переводы в артиллерию в изъятие из приведенных выше требований…»