Казино "Шахерезада"

– Следили и навещали. Внешне все выглядело великолепно. Поймите меня правильно, мистер Уоллинг, физического насилия мальчик не испытывал. Его никто не бил, над ним не издевались. Я говорю о насилии сексуальном. Бони Бертон начала сожительствовать с ним, когда он еще был мальчишкой.

Серене вдруг показалось, что на нее медленно опускается потолок и придавливает к полу. Перед глазами замелькали картинки ее юности – мать, Голубая Собака, она, придавленная на кровати. По телу поползли струйки пота.

– И дело здесь вовсе не в сексе, – продолжил Борден. – Она хотела сломать его волю, подавить ее и с этой целью постоянно его терроризировала. Когда он отказывался совокупляться с ней, она творила страшное.

– Например? – спросил Уоллинг.

Серена почувствовала приступ тошноты: она не желала слышать детали.

– Он рассказывал мне, что Бони нередко запирала его в ванной комнате, голого, оставляла без света и запускала под дверь насекомых.

– Насекомых?

– Да. Тараканов.

Серена непроизвольно выругалась и спросила:

– Вы об этом, конечно, ничего не знали? И ее муж тоже?

– Я понятия не имел. Мои контакты с семьей прекратились через несколько лет после усыновления. Что касается мужа, то хотелось бы надеяться, что и ему ничего не было известно. В противном случае получается, что он не пытался остановить жену.

– А вам кто обо всем сообщил?

Лицо Бордена дернулось. Старики у телевизора снова рассмеялись.

– Миновало много лет. Однажды поздним вечером, когда я уже спал, он ворвался в мой дом и связал меня. Сначала я не узнал его, решил, что меня грабят. Но потом он включил свет, сел на кровать и начал рассказывать. Он хотел узнать о своей матери.

– То есть у него уже тогда были навязчивые идеи относительно ее, – предположила Серена.

– Да. В его сознании мать была такой же, как и он, жертвой. Он, как ему представлялось, установил с ней воображаемый контакт. Он утверждал, что она приходит к нему, шепотом беседует с ним. Уверяет, что все будет хорошо. Просит разыскать ее.

«Все будет хорошо», – вспомнила Серена, и комната закружилась перед ее глазами. Она разозлилась на себя за то, что позволяет прошлому вползать в нее настоящим, наполнять его гнилью.

– Пока вы лежали связанным, он рассказывал о том, что с ним делала Бони, – проговорил Уоллинг.

Борден кивнул.

– В деталях. И ничего не выдумывал на ходу. Поверьте, я разговаривал с тысячами детей, слышал множество фантазий и лжи, и правду от вымысла отличить могу. Не знаю, чем он занимается сейчас, чей он сын, но в семье Бертонов он столкнулся с самыми настоящими пытками.

– А каким он был сам? – Серена испытующе смотрела на Бордена. – Жестоким?

– Да. Но жестокость в нем была не бесконтрольной. Он действовал рассудительно, без злости. Хладнокровно жестоко. По-моему, даже не сознавал, что причиняет страдания. Словно отключался, блокировал свои эмоции, поэтому просто не воспринимал того, что происходит вокруг него. Мои слова прозвучат странно, но он концентрировался лишь на своих поступках. Как профессиональный палач. Опытный и зрелый для своего возраста. Жестокость служила ему инструментом достижения желаемого результата.

– Он желал узнать о своей матери, – сказала Серена. Он чем-то напомнил ее, Колючку, как прозвали Серену сослуживцы. Холодную. Замкнутую в себе.

– Совершенно верно, – подтвердил Борден. – К несчастью для меня, я ничего не мог сообщить ему.

Глаза Уоллинга сузились.

– Что он сделал с вами?

Борден расстегнул верхнюю часть пижамы, распахнул ее и показал похожий на застежку-молнию длинный шрам на левой стороне груди, напротив сердца. На его груди было с десяток таких же по форме шрамов, но размером поменьше. Казалось, что кто-то исполосовал его тело горячей металлической щеткой.

– Начал с того, что спросил меня, кто он, как попал в наш приют и кто его принес. Я попытался соврать – ответил, что не знаю, и все документы, касающиеся его, потеряны. Он догадался, что я лгу, закурил и всякий раз, когда я говорил неправду, прижигал мне грудь сигаретой. Страшные боли я испытал! Он же от моих мучений не испытывал удовольствия. Действовал как заправский живодер, причиняя мне боль, только чтобы услышать ответ. Правдивый.

– И вы рассказали ему всю правду?

– Почти сразу. Он долго не мог поверить, что я действительно не имею понятия, кто он, кто его мать и кто его принес к нам. Я описал того мужчину, но ведь шестнадцать лет прошло. Чем ему могло помочь мое описание? Я всегда подозревал, что здесь не обошлось без мафии. Сообщил ему и об этом. Чем я мог повредить ее боссам? Какой вред нанес бы им шестнадцатилетний юнец?

– То есть вы не думаете, что он смог в то время узнать об Амире? – спросила Серена.

– Каким же образом? Я и сейчас не понимаю, как он все выяснил. Я и сам-то не подозревал о ее существовании, пока вы мне о ней не поведали.

– Предположим, ему стало о ней известно. Как вы думаете, зачем он убивает? Каков его план?