Хижина дяди Тома

Обе они — Сусанна и Эммелина — были в услужении у одной добрейшей новоорлеанской леди, которая относилась к ним с большой душевностью и даже научила их читать и писать. И если жизнь в неволе может быть хорошей, Сусанне и Эммелине жилось хорошо. Но делами их благодетельницы управлял ее единственный сын, человек ветреный и не знавший счета деньгам. Мало-помалу он промотал матушкино имение и оказался несостоятельным должником. Одним из самых крупных его заимодавцев была солидная ньюйоркская фирма «Б. и К^о». Поверенный «Б. и К^о» в Новом Орлеане, получив соответствующее распоряжение от своих доверителей, наложил арест на собственность должника, самыми ценными статьями которой были эти две женщины да негры с плантации. Мистер Б., будучи, как мы уже говорили, добропорядочным сыном церкви и гражданином свободного штата, несколько смутился, получив письмо от своего поверенного. Он не одобрял торговли рабами — принципиально не одобрял! — но речь шла о тридцати тысячах долларов, а тридцать тысяч долларов слишком крупная сумма, чтобы жертвовать ею ради принципа. И вот, поразмыслив как следует и посоветовавшись с людьми, в чьей поддержке он не сомневался, мистер Б. написал поверенному, чтобы тот распорядился делами по своему усмотрению и переслал в Нью-Йорк вырученную сумму.

В положенный срок письмо пришло в Новый Орлеан, и на другой же день Сусанну и Эммелину препроводили в невольничий барак, откуда наутро их должны были повести на аукцион.

Прислушаемся же к разговору этих двух женщин, которые еле видны в лунном свете, льющемся сквозь забранное решеткой окно. Обе они плачут, но плачут тихо, так, чтобы никто их не услышал.

— Мама, положи голову мне на колени, поспи немножко, — говорит девушка, стараясь сдержать слезы.

— Где уж тут спать, Эмми! Ведь мы с тобой последнюю ночь вместе, завтра расстанемся.

— Мама, не говори так! Кто знает, может быть, нас продадут в одни руки…

— Ах, Эмми, других я тоже утешала бы, но мне так страшно потерять тебя, что я ничего хорошего не жду.

— Но, мама, ведь этот человек сказал, что мы обе красивые и на нас будет спрос.

Сусанна вспомнила взгляд и слова этого человека. Вспомнила она с мучительной болью в сердце и то, как он осматривал руки Эммелины, потрогал ее кудри и заявил, что это товар первосортный. Сусанна, воспитанная в христианской вере, привыкшая ежедневно читать Библию, так же боялась за дочь, которой грозила жизнь, полная позора, как боялась бы на ее месте всякая другая мать с белой кожей, но надеяться ей было не на что, искать защиты — не у кого.

— Мама, а вот было бы хорошо, если бы тебя взяли в какую-нибудь семью поварихой, а меня горничной или швеей. Так оно и будет! Давай завтра приободримся и расскажем все, что мы умеем делать, — сказала девушка.

— Причешись завтра поглаже, — ответила ей на это Сусанна.

— Зачем? Гладкая прическа мне не к лицу.

— Так тебя скорее купят.

— Почему? — недоумевала Эммелина.

— В почтенных семьях не любят, когда девушки выставляют напоказ свою красоту. Туда требуются простые, скромные. Не спорь со мной, я знаю.

— Ну что ж, хорошо, мама.

— И еще вот что, Эммелина: если нас разлучат завтра, помни, чему тебя наставляли с детских лет. Возьми с собой Библию и гимны и не забывай господа нашего, а тогда и он тебя не забудет.

Так говорит несчастная мать, ибо она знает, что завтра любой, самый жестокий, самый подлый человек может стать владельцем души и тела ее дочери, если только у него найдутся деньги на такую покупку. Но какого же благочестия тогда требовать от девушки? Прижимая свою Эммелину к груди, Сусанна горюет, что дочь у нее красавица. И зачем, зачем, думает она, я вырастила свою, дочь такой чистой, такой набожной! Зачем дала ей воспитание, зачем возвысила ее над другими! Что же теперь делать матери, как не молиться? И много таких безмолвных молитв возносят к богу в этой чисто прибранной темнице для рабов — молитв, которые господь не забудет в грядущем, ибо не сказано ли в Писании: «Кто соблазнит одного из малых сих, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Мягкий лунный: луч спокойно, задумчиво смотрит на тела спящих, четко вырисовывая железные прутья зарешеченного окна. Мать и дочь чуть слышно поют печальный гимн, заменяющий невольникам похоронные песнопения:

Горькие слезы лила наша Мери,О, где же ты, Мери, где ты?Она умерла, ее нет среди нас.Она умерла, ее нет среди нас.О Мери! Ты в светлой стране!

Эти слова, этот напев, грустный, словно вздохи души, истомившейся на грешной земле, тают в тюремном мраке.

А где Джон и Сайлас?А где Джон и Сайлас?Их нет среди нас, их нет.И Сайлас и Джон оба в светлой стране,Их нет среди нас, их нет!

Пойте, несчастные, пойте! Ночь коротка, а утро разлучит вас навеки!