Хижина дяди Тома

— Вы не находите ничего предосудительного, когда ребенок ласкает большую собаку, пусть даже черную, а существо, наделенное разумом и бессмертной душой, вызывает у вас дрожь отвращения! Признайтесь, кузина, что я прав! Да, кое-кому из северян свойственна такая брезгливость. Мы отнюдь не ставим себе в заслугу то, что ее в нас нет, но обычай привил нам более терпимое, следовательно, более христианское отношение к неграм. Путешествуя по Северу, я не раз замечал, насколько сильны там все эти предрассудки. Вы относитесь к неграм так, будто перед вами жаба или змея, и в то же время заступаетесь за них. Вас возмущает жестокое обращение с неграми, но иметь с ними дело — нет, об этом вы даже думать не можете? Отправить их куда-нибудь с глаз долой в Африку, а там пусть с ними возятся миссионеры! Ну скажите, прав я или нет?

— Да, — задумчиво проговорила мисс Офелия, — пожалуй, вы правы.

— Что сталось бы с обездоленными и нищими, если бы на свете не было детей? — сказал Сен-Клер, опираясь на балюстраду и провожая глазами Еву, которая уводила Тома куда-то в глубину сада. — Ребенок — вот кто истинный демократ. Том для Евы герой. Его сказки пленяют эту малютку, его песни и методистские гимны для нее лучше всякой оперы, самодельные игрушки и прочая мелочь, что он извлекает из своих карманов, кажутся ей сокровищами, а сам он — замечательным существом, добрее которого нет во всем мире. А она для него словно райская роза, брошенная богом на землю к ногам обездоленных и нищих, — тех, кто почти не знает других утех в жизни.

— Странно от вас слышать все это, кузен, — сказала мисс Офелия. — Вы говорите, как настоящий проповедник.

— Проповедник? — удивился Сен-Клер.

— Да, проповедник слова божия.

— Ну что вы! У вас на Севере проповедуют совсем по-другому. А я не только словом, но и делом ничему помочь не могу.

— Тогда почему же вы так говорите?

— Потому, что говорить — это самое легкое. Помните у Шекспира? «Мне легче научить добру двадцать человек, чем применить собственные уроки к самой себе». Разделение труда — великая вещь, кузина! Моя сильная сторона — разговоры, ваша — дела.

Жизнь Тома складывалась так, что ему, как говорится, не на что было пожаловаться! Чуткая, добрая Ева выпросила у отца нового кучера в полное свое распоряжение, и когда ее надо было сопровождать на прогулку, Тому приказывали бросать все другие дела и следовать за мисс Евой, что он выполнял весьма охотно, как догадается читатель. Сен-Клер придав вал большое значение внешнему виду своих слуг, и Том был одет хоть куда. На конюшне ему почти ничего не приходилось делать, со всей работой справлялся под его наблюдением младший конюх, так как Мари Сен-Клер заявила, что она не потерпит, если от ее кучера будет пахнуть лошадьми, и что ему ни в коем случае нельзя поручать грязную работу, ибо ее нервная система совершенно не выносит неприятных запахов.

— Стоит мне хоть раз почувствовать что-нибудь подобное, — говорила она, — и моим земным мучениям наступит конец.

Вследствие всего этого наш добрый Том выглядел так почтенно в костюме тонкого сукна с белоснежной манишкой и воротничком, в касторовой шляпе и лакированных сапогах, что его можно было сравнить только с карфагенским негритянским епископом прежних времен.

К уюту и красоте в доме Сен-Клера он, как истинный сын своего народа, тоже не мог оставаться равнодушным. Ему нравились здесь и душистые цветы, и птицы, и фонтан в саду, и шелковые занавески, картины, люстры, статуэтки, золоченая мебель — все, что превращало в его глазах новоорлеанский особняк в дворец Аладдина.

Если Африка явит когда-нибудь миру высокую духом, просвещенную расу, — а в том, что она сыграет роль в развитии человечества, сомнений быть не может, — жизнь расцветет там с такой пышностью, с таким великолепием, о которых наши холодные западные народы имеют лишь смутное представление. В этой далекой загадочной стране золота, алмазов, развевающихся на ветру пальм, пряностей, невиданных цветов и сказочного плодородия возникнут новые формы искусств, новая красота. И, может статься, что те высокие законы общежития, с которыми приобщится к нам негритянская раса — прежде забитая и презренная, — послужат откровением для человечества. Чего же другого ждать от народа мягкого, кроткого, умеющего полагаться на силу более могучего интеллекта и на власть, сосредоточенную в других руках, — народа, по-детски привязчивого и незлобивого. Все это даст ему возможность внести в жизнь высочайшие нормы христианской морали. Кого господь любит, того он наказует. Не испытал ли он несчастную Африку в горниле страданий с тем, чтобы поднять и возвести ее в то царство, которое настанет, когда все другие царства падут, ибо первые будут последними и последние первыми?