Хижина дяди Тома

Ева смутилась и приуныла, но, к счастью, дети не способны задерживаться подолгу на одном впечатлении, и через несколько минут она уже весело смеялась над чем-то, глядя и окно кареты.

— Ну-с, чем вас угощали в церкви? — спросил Сен-Клер, когда вся семья собралась за обеденным столом.

— Проповедь была прекрасная! — ответила Мари. — Нам не мешало бы ее послушать. Доктор Г. будто повторял все мои мысли!

— Представляю себе, как это было поучительно! — воскликнул Сен-Клер. — Но времени на такую проповедь, вероятно, ушло немало?

— Я хочу сказать, что доктор Г. повторял мои мысли о построении нашей жизни и о прочих тому подобных вещах. В основу проповеди был положен текст: «Все сделал он прекрасным в свое время». Он доказывал, что все разграничения в обществе созданы по воле божьей и что различие между высшими и низшими справедливо, ибо одним суждено от рождения повелевать, а другим — повиноваться. Если б вы слышали сегодняшнюю проповедь, вам стало бы ясно, насколько нелепы все возражения против рабства и насколько убедительны все доводы в его защиту, которые приводятся в Библии.

— Нет, увольте! — сказал Сен-Клер. — То, о чем вы говорите, я с таким же успехом могу почерпнуть из газеты «Сущий вздор» да еще выкурить при этом сигару, чего в церкви делать не дозволено.

— Но позвольте, Огюстен, — вмешалась в их разговор мисс Офелия, — разве вы не разделяете взглядов проповедника?

— Кто? Я? Ваш покорный слуга субъект настолько толстокожий, что религиозной подоплекой всех этих вопросов его не проймешь. Если бы меня попросили изложить мое мнение о системе рабства, я бы сказал честно: «Мы владеем рабами и не собираемся отказываться от своих прав, ибо это отвечает нашим интересам и нашему комфорту, вот и все». Благочестивая болтовня сводится в конце концов к тому же самому. И я надеюсь, что меня поняли бы.

— Вы святотатствуете, Огюстен! — сказала Мари. — Страшно слушать такие слова!

— Страшно? Но ведь в них истина! А что, если распространить эти религиозные выкладки несколько шире и усмотреть «прекрасное» в том, что человек злоупотребляет спиртными напитками и не может вовремя встать из-за карточного стола, а также в других развлечениях подобного же рода, милых сердцу нашей молодежи? Мы не прочь были бы услышать, что они тоже исполнены благочестия и праведности.

— Но все-таки: вы считаете рабство злом или нет?

— Ваша прямолинейность, кузина, просто ужасна! — со смехом воскликнул Сен-Клер. — Ответишь вам на какой-нибудь вопрос, и пиши пропало, дальше пойдут один другого труднее. Нет, мне не хочется уточнять свою позицию. Я принадлежу к тому разряду людей, которые швыряют камнями в других, а подставлять собственный лоб в качестве мишени не любят.

— Вот он всегда так! — сказала Мари. — Разве можно добиться от него толку. А все эти разглагольствования я объясняю лишь одним: религия не дорога ему.

— Религия! — воскликнул Сен-Клер с такой горечью, что и Мари и мисс Офелия удивленно посмотрели на него. — Религия! Разве в церкви нас учат религии? Разве то, что можно верить и так и сяк, поднимать ввысь, швырять наземь, совать во все грязные закоулки нашего черствого, погруженного в мирскую суету общества, — это религия? Разве во мне — человеке мирском — меньше чувства справедливости и чести, меньше понимания к людям, меньше великодушия, чем в вашей религии? Нет! Если уж искать ее, так не у себя под ногами, а там — выше.

— Следовательно, вы считаете, что в Библии нет оправдания рабству? — спросила мисс Офелия.

— Библия была настольной книгой моей матери, — сказал Сен-Клер. — С ней она жила, с ней умерла. И мне было бы нелегко признать, что эта книга оправдывает рабство. Пусть бы лучше она доказывала, что моя мать может пить бренди, употреблять жевательный табак и позволять себе вольность в выражениях, чтобы оправдать те же недостатки в своем сыне. Но это лишило бы меня радости преклоняться перед родной матерью и ничего бы во мне не оправдало. А ведь в нашем мире преклонение перед кем-либо доставляет истинную радость. Короче говоря, — Сен-Клер перешел на свой обычный шутливый тон, — мне нужно только одно: чтобы разные вещи раскладывали по разным ящичкам. В общественном строе Европы и Америки есть много такого, что не выдержит испытания высокой меркой морали. Люди отнюдь не стремятся к непогрешимой истине, им куда проще подгонять свои мысли и поступки под общий ранжир. Если кто-нибудь скажет, и скажет с подобающим мужеством, что система рабовладельчества нам необходима, что мы не можем обойтись без нее, что мы обнищаем, покончив с ней, а, следовательно, будем придерживаться этой системы и впредь, я сочту такое заявление предельно ясным, твердым и ставящим все точки над «и». В нем слышен почтенный голос истины. Обратясь к фактам действительности, мы убедимся, что большинство придерживается этой нашей точки ирония. Но когда «глашатаи истины» вдруг корчат кислую физиономию, начинают шмыгать носом и ссылаться на Священное писание, я склоняюсь к тому, что цена им не велика.

— Какой вы жестокосердный! — сказала Мари.