Хижина дяди Тома

— Додо! — повелительно крикнул его хозяин.

Мальчик кинулся к его лошади.

— Вот тебе деньги на леденцы, — сказал Энрик, сев в седло, и поскакал за Евой.

Мальчик долго смотрел вслед удалявшимся всадникам. Один из них одарил его деньгами, другая — тем, что было ему во сто крат дороже: добрым, ласковым словом. Додо разлучили с матерью всего несколько месяцев назад. Альфред Сен-Клер купил его на невольничьем рынке, решив, что красивый мулат будет под стать прекрасной арабской лошадке. И теперь Додо проходил выучку у своего молодого хозяина.

Братья Сен-Клер видели из глубины сада всю эту сцену.

Огюстен вспыхнул, но ограничился лишь насмешливо-небрежным вопросом:

— Вот это и называется у нас республиканским воспитанием, Альфред?

— Энрик вспыльчив, как порох, — невозмутимо ответил тот.

— И ты считаешь, что такие вспышки ему на пользу? — сухо спросил Огюстен.

— А что с ним поделаешь? Он настоящий бесенок. Мы дома давно махнули на него рукой. Но Додо тоже хорош! Порка ему никогда не повредит.

— И вот так-то твой Энрик усваивает первый республиканский завет: «Все люди рождаются равными и свободными»![35]

— А! Это все французский сентиментальный вздор в духе Тома Джефферсона[36], — сказал Альфред. — В наше время просто нелепо вспоминать его болтовню.

— Да, пожалуй, ты прав, — многозначительно проговорил Огюстен.

— Мы прекрасно знаем, — продолжал его брат, — что не все люди рождаются свободными и равными. На мой взгляд, эти республиканские разглагольствования — чистейший вздор. Равными правами могут пользоваться люди образованные, богатые, люди тонкого ума и воспитания, а не жалкая чернь.

— Если бы ты мог внушить черни эти мысли! — воскликнул Огюстен. — А ведь во Франции она однажды показала себя во всей силе[37].

— Чернь надо держать в повиновении, не ослабляя узды ни на минуту! — сказал Альфред и топнул ногой в подтверждение своих слов.

— Зато когда она поднимает голову, тогда берегись! Вспомни хотя бы, что творилось в Сан-Доминго[38].

— Ничего! В нашей стране мы как-нибудь обойдемся без этого. Надо только раз и навсегда положить конец теперешним разговорам о том, что негров следует развивать, неграм следует давать образование и прочее тому подобное. Низшему классу образование ни к чему.

— Ты поздно спохватился, — сказал Огюстен. — Образование они получат, весь вопрос только в том, какое. Наша социальная система ничего, кроме варварства и жестокости, преподать им не может. Мы повинны в том, что негры теряют человеческий облик и превращаются в животных. И, если они когда-нибудь поднимут голову, нам несдобровать!

— Никогда этого не будет! — воскликнул Альфред.

— Ну что ж, — сказал Сен-Клер, — разведи пары в котле, завинти крышку потуже и сядь на нее. Посмотрим, что с тобой будет.

— Посмотрим! — ответил Альфред. — Если машина работает без перебоев и котел в исправности, сидеть на крышке не страшно.

— Точно так же рассуждало французское дворянство времен Людовика Шестнадцатого[39], а в наши дни так рассуждают Австрия[40] и Пий Девятый[41]. Но в одно прекрасное утро котлы взорвутся, и вы все взлетите на воздух.

— Будущее покажет, кто из нас прав, — со смехом сказал Альфред.

— Помяни мое слово: массы восстанут, и низшие классы возьмут над нами верх.

— Брось твердить эту красную республиканскую чепуху, Огюстен! Ты, я вижу, хочешь стать уличным оратором. Впрочем, у тебя все данные для этого. Но что карается меня, то я надеюсь умереть прежде, чем твоя грязная чернь будет нашей владычицей.

— Грязная или не грязная, а ее день когда-нибудь настанет, и она будет диктовать вам свою волю, — сказал Огюстен. — А какой из нее получится властелин, это зависит только от вас. Французское дворянство навлекло на свою голову санкюлотов[42], народ на Гаити…

— Брось, Огюстен! Хватит с нас разговоров об этом проклятом Гаити! Если б там были англо-саксы, все повернулось бы по-другому. Англо-саксонская раса — вот кто истинный властелин мира, и так будет всегда! Власть в наших руках, а эта низшая раса останется у нас в подчинении! — Альфред снова топнул ногой. — Не бойся! Мы держим свой порох под надежной охраной.

— Что и говорить! Ваши сыновья, воспитанные подобно Энрику, будут хорошей охраной у порохового погреба — в них столько хладнокровия, выдержки! Вспомни пословицу: «Если не властвуешь над собой, не берись властвовать над другими».

— Да, это серьезный вопрос, — в раздумье проговорил Альфред. — Воспитывать детей при нашей системе нелегко. Она дает слишком большой простор страстям, которые в нашем климате и без того горячи. Энрик доставляет мне много беспокойства. Он мальчик великодушный, добрый, но стоит ему вспылить, и с ним буквально нет сладу. Я думаю послать его учиться на Север, где еще не забыли, что такое послушание. Кроме того, там он будет среди равных, а не среди подчиненных.

— Вот видишь! Значит, в нашей системе есть серьезный изъян, если она мешает нам выполнять важнейшую обязанность человечества — воспитание детей.