Хижина дяди Тома

— Вот это меня и огорчает, папа. Ты хочешь, чтобы я жила счастливо, не знала горя и даже никогда не слыхала ничего печального. Это нехорошо: ведь у других людей вся жизнь — сплошное горе, сплошные страдания. Я должна все знать. И вот я думаю, думаю… Папа, а разве нельзя отпустить на волю всех рабов?

— Ты задала мне трудный вопрос, дорогая. Рабство — большое зло, в этом не может быть никакого сомнения. Так думают многие, в том числе и я. Мне очень хотелось бы, чтобы в нашей стране не осталось ни одного раба. Но как это сделать, я не знаю.

— Папа, ты такой благородный и добрый и так хорошо умеешь говорить! Тебе удалось бы убедить других людей отпустить рабов на волю. Когда я умру, папа, подумай обо мне и сделай это ради меня! Я и сама освободила бы наших невольников, если бы могла.

— Когда ты умрешь? Ева, не надо так говорить! — с болью в сердце воскликнул Сен-Клер. — Ты единственное, что у меня есть на свете!

— У бедной Прю тоже был ребенок… единственное ее сокровище. Она слышала, как он плачет, и ничего не могла поделать. Папа, эти несчастные люди любят своих детей не меньше, чем ты любишь меня! Помоги им! Няня постоянно плачет о своих ребятишках. И Том стосковался по родным. А сколько других негров живет в разлуке с семьей! Как это ужасно, папа!

— Ну хорошо, хорошо, дорогая! — ласково сказал Сен-Клер. — Я сделаю все, что ты захочешь, только не огорчайся и не говори о смерти.

— И обещай мне, папа, отпустить Тома на волю, когда я… — Она запнулась, потом неуверенно договорила: — когда я уйду…

— Хорошо, моя дорогая. Все будет сделано. Все, о чем ты просишь.

Вечерние тени становились все гуще и гуще. Сен-Клер отнес Еву в спальню, и, когда она легла в постель, он выслал из комнаты слуг и сам убаюкал ее.

Глава XXVУРОК

Был воскресный день. Сен-Клер курил сигару на веранде, откинувшись на спинку бамбукового кресла. Мари лежала на кушетке под легким, прозрачным пологом от комаров и держала в руках изящно переплетенный молитвенник. Она взялась за него только потому, что было воскресенье, и притворялась, будто читает молитвы, а на самом деле нет-нет, да и погружалась в сладкую дремоту.

— Огюстен, — сказала она, открыв наконец глаза, — надо послать в город за доктором Пози. Я уверена, что у меня что-то неладное с сердцем.

— Зачем же вам понадобился Пози? Доктор, который пользует Еву, тоже очень знающий.

— Со всякой болезнью к нему не обратишься, а у меня, по-видимому, что-то очень серьезное, — сказала Мари. — Я уж третью ночь об этом думаю. Не могу спать — такие боли, такое странное ощущение в груди!

— Ах, Мари, вы просто не в духе! Я уверен, что никакой болезни сердца у вас нет.

— Ну, разумеется! — воскликнула Мари. — Я была готова к этому. Еве стоит только кашлянуть или чуть прихворнуть, и вы уже вне себя от тревоги! А до меня вам дела нет.

— Если вы хотите во что бы то ни стало иметь больное сердце, я не буду лишать вас такого удовольствия, — сказал Сен-Клер.

— Надеюсь, что вам не придется пожалеть о своих словах, когда будет поздно. Хотите — верьте, хотите — нет, а тревога за Еву и уход за нашей бедной девочкой только обострили эту болезнь. Я-то давно о ней подозревала.

«Трудно догадаться, о каком уходе говорит Мари», — подумал Сен-Клер и, как и подобало такому «злодею», молча продолжал курить сигару до тех пор, пока к крыльцу не подъехала коляска, из которой вышли мисс Офелия и Ева.

Мисс Офелия проследовала к себе в спальню снять шляпку и шаль, а Ева подбежала к отцу и забралась к нему на колени.

Не прошло и двух минут, как из комнаты мисс Офелии послышался громкий, возмущенный голос.

— Опять Топси натворила каких-то бед! — сказал Сен-Клер. — Бьюсь об заклад, что это она прогневала кузину.

И не успел он договорить, как негодующая мисс Офелия появилась на веранде, таща за руку маленькую преступницу.

— Иди сюда, иди! — приговаривала она. — Я сейчас все расскажу твоему хозяину.

— Ну, что случилось? — спросил Огюстен.

— То случилось, что я отказываюсь от этой девчонки! Сил моих больше с ней нет! Всякому терпению есть предел! Я заперла ее в комнате и велела выучить наизусть один гимн. И как вы думаете, что она натворила? Подглядела, куда я прячу ключ от комода, забралась в ящик, вытащила оттуда шелк для отделки шляпок и разрезала его кукле на платье! Это же неслыханное безобразие!

— Я вам говорила, кузина, что с неграми добром ничего не сделаешь, — сказала Мари. — Будь на то моя воля, — и она бросила укоризненный взгляд на Сен-Клера, — я бы отослала эту девчонку на конюшню и приказала бы как следует ее высечь. Она бы у меня долго этого не забыла!

— Не сомневаюсь, — сказал Сен-Клер. — А еще говорят, что у женщин доброе сердце!

— Ваша сентиментальность, Сен-Клер, здесь совершенно неуместна. Кузина-человек разумный, и она теперь сама убедилась, что иначе ничего не сделаешь.

Мисс Офелия, как женщина аккуратная, не могла не возмутиться хозяйничаньем Топси в комоде. Да многие из наших читательниц отнеслись бы к этому точно так же. Но слова Мари не понравились ей и несколько остудили ее гнев.