Христианство. Три тысячи лет

Церковь принимала участие в этом самоанализе. Насколько далеко она могла зайти в поисках духовных ресурсов? Проблема была не нова: пользуясь точным выражением одного священника и православного богослова, родившегося в изгнании после 1917 года, «если и существует характерная особенность “русского” православия, которую можно рассматривать как контрастирующую с византийскими представлениями о христианстве, так это нервозная озабоченность русских сохранением самой буквы традиции, заимствованной у “греков”.[1612] Как ирония воспринимается то, что это стремление хранить верность традиции, сложившейся за пределами России, побудило многих священнослужителей сыграть заметную роль в славянофильском движении. Само славянофильство было недавним изобретением, возникшим под влиянием внешних сил: дворянин Алексей Хомяков, один из первых теоретиков движения, а также первый мирянин-богослов в русском православии, обладал глубокими познаниями в истории и культуре Запада и находился под значительным влиянием немецкого романтизма. Он демонстративно носил бороду, когда это не одобрялось в высшем обществе, и убеждал братьев-славян следовать в одежде своим традициям, а не заимствовать западные моды. Ключевой в системе его взглядов стала концепция, занявшая центральное место в современном учении русского православия – концепция соборности, согласно которой свобода не отделима от единства, общности или общества. С точки зрения Хомякова, она содержала критику в адрес обеих ветвей западного христианства, так как католичество выступало за единство без свободы, а протестантизм – за свободу без единства. Православной церкви надлежало осуществлять поручение свыше в пределах панславистского сообщества, однако ее историческим предназначением было собрать весь мир под свою «крышу» (Хомяков не уточнял, как именно).[1613]

Священник Георгий Гапон

Для тех, кто принадлежал к Церкви, обращение к западному либерализму или социализму было не столь запретным. В Санкт-Петербурге, наиболее космополитичном из российских городов, на главных улицах которого нашлось место широкому спектру церквей, представляющих все многообразие течений европейского христианства, многие православные приходские священники говорили о социальном прогрессе и ставили под сомнение царское самодержавие таким образом, что в их словах, как ни удивительно, обнаруживалось немало общего с реформистскими настроениями американского евангелического протестантизма. Окончательным итогом этого процесса стала заметная роль, которую духовенство сыграло в реформистских волнениях 1905 года. Именно в это время отец Георгий Гапон, пользовавшийся популярностью и харизматичный (следовало бы добавить «и упрямый») молодой петербургский священник, возглавил в городе массовое шествие безоружных рабочих, требующих политических и социальных реформ. Реакцией правительства стал расстрел мирного шествия, пример нелепой жестокости, превратившей демонстрацию в попытку революции. Взрыв народного гнева едва не уничтожил существовавший режим еще за двенадцать лет до его окончательного падения и надолго оставил в наследство недоверие и презрение к правительству империи. Примечательна активная поддержка, которую отец Гапон получил от церковных властей в период его открытых выступлений, однако кровавый финал событий 1905 года привел к ожесточенным спорам, как действовать Церкви дальше в обстановке репрессий и цензуры. Радикально настроенное духовенство, обновленцы, продолжало искать пути примирения христианства с недовольными рабочими российских городов, занимающими все более воинствующую позицию.[1614]

Россия, Сербия и Греция

Динамизм и сомнения русского православия можно сравнить с теми, с которыми сталкивались церкви, на протяжении четырех веков стремящиеся избавиться от статуса второсортных под владычеством оттоманов. Сербия и Греция первыми отвоевали свободу, и разбегавшиеся траектории их отхода от Константинополя бросили длинные тени на современную европейскую политику. В 1815–1817 году Сербия почти не получала извне помощи в борьбе за независимость, добившись международного признания лишь в 1878 году. Преуспевавшие местные династии имели непосредственное отношение к основанию автокефальной (независимой от патриарха) Сербской православной церкви. Эта новая государственная церковь следовала историческим прецедентам, патриарх мог считать сам процесс восстановлением прежней независимости; это соглашение всестороннее обсуждалось с Константинополем. Православная церковь была жизненно необходима для сохранения сербского самосознания после многовековой оккупации. Она без колебаний отождествляла себя с экспансионистским сербским национализмом, подогретым представлениями об истории, пронизанными осознанием героизма и страданий, и получавшим истинную поддержку России – официального гаранта независимости Сербии с 1830 года.