«Князья, бояре и дети боярские». Система служебных отношений в Московском государстве в XV–XVI вв.

Уровень осознания внутрикорпоративных связей мог существенно варьироваться в разных частях страны. Сословная культура, осознание себя членами особой страты детей боярских к середине XVI в. находилось на низком уровне. Платежница Деревской пятины 1543 г. дает уникальный срез взаимодействия населения этой территории в объединении усилий по уплате «примета», дополнительного экстраординарного сбора. Особенно примечательными были случаи участия в этом процессе помещичьих крестьян, осуществлявших выплаты за своих господ[762].

Взаимовыручка была следствием коллективной ответственности, проявлявшейся как в приведенных выше случаях финансовой помощи, так и при поручительстве за тех или иных лиц. Известны были примеры поручительства детей боярских за крестьян, бравших на освоение запущенные оброчные участки земли. В Бежецкой пятине в 1550-х гг. местный сын боярский Гневаш Обирков Спешнев поручился за Ивашку Попова, а Семьянин Артемьев за Федку Левонова. В продолжение этого сюжета в 1569 г. крестьяне сына боярского Шелонской пятины А.А. Курицына встали «порукою» за своего помещика в освоении последним приданных ему пустошей. В случае же, если он «крестьян не назовет, или вперед запустошит, ино на тех поручниках пеня… и за льготные лета с тех обеж ямские и приметные деньги и всякие государевы подати по книгам»[763].

Широкий спектр взаимных отношений и обязательств за пределами социального круга, в основе которого лежали поземельные связи, проявлялся и в других видах поручительства. Поручителями по сыне боярском Ратмане Белом в 1555 г. были, в частности, кобылицкие ямщики Ушачко Григорьев и Иванко Панкратов. Среди поручителей в службе по сыне боярском И. Посникове Кузьминском и сытнике А.Л. Осокине («живет в Великом Новегороде») в том же году был среди прочих «Тимофей Семенов сын ноугородец с Варецкие улицы»[764]

. Отмеченные примеры свидетельствуют о невысоком уровне развития социальных перегородок в Новгородской земле. Недостаток источников не позволяет в полной мере распространить этот вывод на другие части страны, хотя, как представляется, общее положение вещей мало отличалось в них от новгородской практики.

В.Б. Кобрин обратил внимание на отказ нижегородских детей боярских в 1511 г. сражаться на «поле» с местными крестьянами: «А поставят, господине, против нас детей боярских, и мы, господине, против детей боярских на поле битися лезем». Этот аргумент был признан судьей необоснованным, и И.И. Машков, на стороне которого выступали упомянутые дети боярские, проиграл дело[765]. Примечательно, но подобный пример сословного самосознания, по выражению В.Б. Кобрина «дворянской спеси», был единственным. В других судебных разбирательствах первой половины XVI в. дети боярские легко соглашались на «поле» с представителями других социальных групп.

Рыльская уставная наместничья грамота 1549 г. показывает, что местные дети боярские получили по ней освобождение от назначения «поля» в спорах с представителями других групп населения: «А з детьми боярскими и с их людьми посадцким людем и волостным крестьяном и бортником в какове деле ни будь поль не присужати». Ранее такая практика, видимо, имела распространение. Та же грамота не предусматривала различий в вопросе о свадебных пошлинах. По букве этого документа пошлины в пользу наместника должны были взиматься со всех жителей Рыльского уезда, вне зависимости от их социаль ного положения. Позднее в доходном списке 1568 г. И.Ф. Карамышеву на г. Ряжск специально оговаривалось: «а с детей боярских и с ых крестьян, которые живут за ними, выводные куницы и убрусного наместнику не имати»[766].

Сами дети боярские не представляли собой единого целого. Их положение отличалось в зависимости от статуса и традиций службы, свойственных той или иной корпорации. Далеко не случайно, видимо, уже в середине XVI в. некоторые из объединений служилых людей не имели представителей в структуре Государева двора. По своему происхождению и статусу многие из них ощутимо не дотягивали до нужной планки, свидетельством чего были, в частности, их невысокие поместные оклады. Дифференцированный подход для детей боярских отразился в статье Судебника 1550 г. о «безчестие»: «А которые дети боярские емлют денежное жалованье (в данном контексте – городовые дети боярские. – М. Б.

), и сколко которой жалованья имал, то ему и безчестье»[767].

В этой связи важное значение приобретала самоидентификация местных детей боярских в качестве представителей того или иного «города» и восприятие себя частью социальной страты (дети боярские) через призму корпоративных объединений, а также признание этого статуса со стороны центрального правительства.