Книга о русском еврействе. 1917-1967

В меморандуме от 7-го мая 1941 года Розенберг требо­вал немедленного концентрирования евреев из местечек в обширных лагерях, где они должны были быть привле­чены к принудительным работам без ограничения време­ни, с минимальным заработком, не хватающим даже для скудного существования. Эти «трудовые лагеря» были предусмотрены, как временная мера до устройства гетто. В инструкции о мерах против евреев Розенберг дал опре­деление понятия «еврей», повторив действовавшее в Гер­мании законодательство и предписал произвести регист­рацию евреев, необходимую для проведения в жизнь их пол­ной изоляции. В регистрации должны быть указаны имена не только родителей, но и прародителей регистрируемого. Для избежания сокрытия еврейского происхождения, рав­но как и доказательства выхода из еврейской общины, требовалось представление соответствующих документов. Ношение желтой повязки было объявлено обязательным.

Евреи лишались права передвижения. Их деятельность бы­ла ограничена исключительно ремеслами, а свободные про­фессии были запрещены. Евреи врачи и дантисты могли лечить только евреев и предусматривалось их переселение в гетто для права практики. Практика ветеринара вне гетто была совершенно запрещена. Аптеки и аптекарские мага­зины получили отсрочку до образования гетто, после чего их собственники должны были либо переместить их в гет­то либо ликвидировать. Посещение парков, общественных мест увеселения, хождение по тротуарам, сидение на ска­мейках, как и пользование средствами городского передви­жения, радиоаппаратами было недоступно евреям. Продо­вольственные пайки, полагавшиеся евреям, составляли по­ловину минимального пайка, получаемого не рабочим ме­стным населением.

Переходный период длился недолго. В боевом порядке летом 1941 года было приступлено к устройству гетто в городах и местечках, причем внимание было посвящено отысканию мест, расположенных вблизи фабрик, работаю­щих на оборону. Рабочие евреи выпускались рано утром из гетто, чтобы вернуться вечером усталыми и голодными домой, где их ждала истощенная семья со скудным ужи­ном. Для гетто отводились перенаселенные еврейской бед­нотой кварталы, где санитарные условия были до край­ности неудовлетворительными и изо дня в день ухудшались. Они стали очагами эпидемий, и, нередко, для борьбы с эпи­демиями немцы прибегали к самому радикальному сред­ству — сжиганию этих очагов, конечно, вместе с жертва­ми эпидемии. О продовольствии немцы не заботились, предоставляя это самим обитателям гетто. Но когда гони­мые голодом смельчаки пытались перешагнуть запретную черту, — их ждала пуля в затылок. Трудоспособные ев­реи, не прикрепленные к фабрикам, работающим на оборо­ну, посылались на самые опасные и тяжелые работы. Лег­кие работы, кроме плетения соломенной обуви, изготовле­ние щеток и метелок для вывоза за пределы гетто, были запрещены.

Особой льготой, правда, более воображаемой, чем ре­альной, было право на самоуправление или вернее само­уничтожение. Ни в Белоруссии, ни в других частях Совет­ской России самоуправление в гетто не проявляло той спо­собности к организации, той настойчивости в борьбе за жизнь, за сохранение человеческого достоинства и куль­турных достижений, как это было в Литве.

Охрана границ гетто лежала на немецкой полиции. В сущности, гетто были центром не изолированной жизни, но местом, огражденным колючей проволокой, предназна­ченным для коллективной смерти от истощения, непосиль­ного труда, систематического недоедания и эпидемий. Раз­ница между гетто и тюрьмой состояла, главным образом, в том, что в тюрьме сторожа приносили заключенным три раза в день скудную пищу, а в гетто этого не было. Уз­ники были оставлены на произвол судьбы, но им прихо­дилось ждать не долго. Если они не умирали естественной смертью, на помощь приходили особые ударные отряды. Визу на «продление жизни» получали только работавшие на оборону, но срок визы был ограниченный и без права возобновления.