Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Каждое утро «бумажная бригада» собиралась в девять утра у ворот гетто и колонной по три, с бригадиром Цемахом Завельсоном во главе, двигалась по улицам города — прямо по проезжей части, поскольку ходить по тротуарам евреям не разрешалось. На работу и с работы их не водили ни немцы, ни литовцы, однако все знали, что если кто-то исчезнет, суровая кара ждет всю бригаду. Дорога до здания ИВО пешком занимала пятнадцать-двадцать минут и шла мимо дома, где Рахела Крыньская жила до войны. Она видела, что на воротах по-прежнему висит табличка с ее фамилией. И ей каждый раз казалось, что она читает эпитафию на собственной могиле[142].

Здание ИВО находилось в тихом зеленом жилом районе, вдали от шумного центра и грязного перенаселенного гетто. Задания на день Шпоркет давал необременительные, их можно было выполнить за два-три часа. Однако у хозяев из ОШР и невольников-евреев был общий интерес не спешить. Немцы не хотели уезжать из Вильны на новое место, ближе к линии фронта. У некоторых в Вильне завелись подружки, работавшие секретаршами или ассистентками при немецкой армии, гражданской администрации и в других организациях. Шмерке записал в дневнике: «Шефер хочет одного — чтобы мы суетились при появлении гостей и других посторонних, дабы продемонстрировать, что работа идет»[143].

Утренние часы, как правило, проходили без происшествий. Самое интересное начиналось, когда немцы удалялись на долгий обеденный перерыв. Охранник-поляк Вирблис тоже шел заниматься своими делами, работников оставляли без присмотра. Тогда они бросали работу: в теплую погоду валялись на лужайке перед зданием ИВО, принимали душ в подвале или попросту беседовали[144].

Одним из излюбленных развлечений в обеденное время было чтение. На этот предмет у каждого невольника была припрятана собственная стопка, в уголочке или среди большой груды. Рахела Крыньская впоследствии вспоминала, каким пронзительным переживанием было чтение в здании ИВО и какая тесная связь устанавливалась между читателем и книгой. «Кто знает? Может, мы читаем свою последнюю книгу. Да и книгам, как и нам, грозила смертельная опасность. Для многих из них мы стали последними читателями»[145].

В обед члены «бумажной бригады» часто собирались в одном из помещений и слушали выступления Суцкевера и Шмерке. Суцкевер декламировал стихи любимых поэтов, писавших на идише: Х. Лейвика, Арона Гланц-Лейлеса, Иегоаша, Якоба Глатштейна. Шмерке рассказывал истории и анекдоты, читал свои новые стихи — зачастую стоя на столе, вокруг которого собирались остальные. Он оставался душой компании. Крыньская слушала и вязала свитер. Впоследствии вспоминала: «Стихи подарили нам много часов забвения и утешения». В спокойные моменты Шмерке и Суцкевер писали в здании ИВО свои «стихи гетто», хотя, строго говоря, здание находилось за пределами гетто.

Были и другие дела. Доктор Даниэль Файнштейн, популярный лектор, делал заметки для выступлений; Ума Олькеницкая, художница, рисовала иллюстрации, в том числе — эскизы декораций для театра гетто; Илья Цунзер, занимавшийся разбором музыкальной коллекции ИВО, читал ноты с листа: он утверждал, что «слышит» их так же, как если бы находился на концерте.

Рахеле работа в ИВО под немецкой оккупацией впоследствии представлялась своего рода потерянным раем — то был единственный период за всю войну, от которого у нее остались воспоминания о радости, гуманности и достоинстве. Это единственное место, откуда видно было небо и деревья и где благодаря стихам можно было вспомнить, что в мире осталась красота[146].

А еще в обеденные часы, в отсутствие надзирателей, члены бригады принимали посетителей — друзей-христиан, которые приносили пищу и обеспечивали нравственную поддержку, делились новостями из внешнего мира. Среди них была и Виктория Гжмилевская, жена польского офицера, который раньше помогал Шмерке и десяткам других евреев скрываться за пределами гетто; Она Шимайте, библиотекарша из Виленского университета, которая не раз проникала в гетто под вымышленными предлогами — якобы забрать вовремя не сданные книги, а на деле — чтобы оказать друзьям помощь и поддержку; молодой друг Шмерке, литовец Юлиан Янкаускас, у которого несколько недель скрывалась жена Шмерке Барбара после того скандала в лесу.

Раз или два к Рахеле Крыньской приходила совершенно особая гостья: маленькая дочка Сара. Когда евреев начали в сентябре 1941 года сгонять в гетто, Рахела решила оставить дочь — той был год и десять месяцев — за пределами, на руках у няни-польки Викси Родзиевич. Через год с лишним Викся привела малышку на десятиминутное свидание во двор ИВО; Рахела, страшно боявшаяся, что вот-вот вернутся немцы, сказала девочке, которую теперь звали Иреной, несколько слов, а та и не знала, что с ней разговаривает ее мама. Рахела протянула девочке цветок, а та повернулась к няне Виксе и сказала: «Мамочка, эта тетя хорошая, я ее не боюсь». На этом они расстались.

Викся иногда гуляла с Сарой по улице Вивульского, чтобы Рахела могла хотя бы издалека посмотреть на дочь[147].