Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

В Москве слава Суцкевера росла не по дням, а по часам. 15 апреля The New York Times напечатала посвященную ему статью «Поэт-партизан из Виленского гетто утверждает, что нацисты убили 77 тысяч из 80 тысяч». А 29 апреля в «Правде» появился очерк на полполосы, написанный Ильей Эренбургом, самым известным фронтовым писателем в СССР. Эренбург, до войны чуравшийся своих еврейских корней, теперь открыто ими гордился. Его глубоко тронула встреча с еврейским поэтом, узником гетто и партизаном.

В начале очерка, озаглавленного «Триумф человека», Суцкевер представлен читателям «Правды» как герой, который спасал от уничтожения сокровища культуры. «Он привез письма Максима Горького, Ромена Роллана – эти письма он спас от немцев. Он спас дневник слуги Петра Великого, рисунки Репина, картину Левитана, письмо Льва Толстого и много других ценнейших реликвий России».

В очерке приведены слова Суцкевера о страданиях и героизме евреев в Виленском гетто. То был один из очень немногих случаев, когда «Правда» опубликовала подробное описание Холокоста. В конце очерка Эренбург вновь обращается к спасению культурных ценностей и тут же обрисовывает еще одну ипостась образа Суцкевера: «У поэта Суцкевера были в руке автомат, в голове – строфы поэмы, а на сердце письма Горького. Вот они, листки с выцветшими чернилами. Я узнаю хорошо знакомый нам почерк. Горький писал о жизни, о будущем России, о силе человека… Повстанец Вильнюсского гетто, поэт и солдат спас его письма, как знамя человечности и культуры»[257].

Эренбург показывает Суцкевера не только борцом, не только поэтом, но прежде всего – спасителем достояния культуры.

По всему СССР евреи читали этот очерк с гордостью. Десятки людей прислали Суцкеверу письма со словами восхищения – это были и бойцы Красной армии, и эвакуированные в Среднюю Азию, и интеллигенты. После этой публикации Суцкевер стал подлинной знаменитостью, его стали приглашать на приемы и собрания русских литераторов. У него состоялась личная встреча с величайшим в стране поэтом Борисом Пастернаком – на ней они читали друг другу свои стихи. Пастернак, себя евреем не считавший, все же немного помнил с детства идиш[258].

Пока Суцкевер грелся в лучах признания и славы, Шмерке Качергинский продолжал терпеть тяготы лесной жизни, оставаясь одиноким летописцем бригады имени Ворошилова. Чем больше он общался с бойцами-евреями, тем отчетливее приходил к неутешительному выводу, что советское партизанское движение насквозь пропитано антисемитизмом. Он записал в дневнике: «Если партизану-нееврею случается провиниться, его наказывают несколькими днями ареста, а партизану-еврею за то же самое грозит расстрел. Бойцам-евреям приходится быть особенно осторожными по ходу боевых операций, чтобы кто-то из своих не выстрелил им в спину. Евреев [бежавших из гетто] часто расстреливали по обвинению в том, что они… немецкие шпионы»[259].

Шмерке задавался вопросом: возможно ли, что советское правительство, коммунистическая партия, штаб партизанского движения не знают о том, как к евреям и представителям других национальных меньшинств относятся в лесах? Невозможно. Значит, они это либо терпят, либо поддерживают, либо поощряют. Так у Шмерке возникли первые серьезные сомнения по поводу безупречности советской системы.

2 июня 1944 года Шмерке перевели из бригады имени Ворошилова в литовскую «вильнюсскую» бригаду, где половину бойцов составляли евреи (вторая половина была смешанной: литовцы, поляки, белорусы и русские). Следующие полтора месяца стали самыми счастливыми в партизанской жизни Шмерке. Он был членом подрывного отряда: они пускали под откос поезда, уничтожали рельсы и склады, перерезали телефонные провода. Он проходил через города и села Белоруссии, в которых побывал два с половиной года назад в облике глухонемого поляка. Теперь он был гордым еврейским партизаном – борцом с оружием в руках[260].

7 июня 1944 года Шмерке находился в деревне под белорусским Полоцком – в этот день пришла новость о высадке американских и британских войск в Нормандии. Вместе с сослуживцами Шмерке плясал от радости. Победа была близка[261]. Через несколько недель он в составе своего отряда участвовал в освобождении городка Свенцяны (по-литовски – Швянчёнис), что в семидесяти километрах к северо-востоку от Вильнюса. Когда город взяли, Шмерке попросил у командира разрешения двинуться в сторону Вильнюса, чтобы поучаствовать в его освобождении. «Не могу больше терпеть: я должен идти». Командир согласился и даже дал ему машину и нескольких партизан в сопровождение.

Ночью перед отъездом Шмерке от волнения не мог уснуть; он записал в дневнике: «Вильна, дорогой мой город, какова ты сейчас? Уничтожили ли тебя эти дикие звери, как они уничтожили Свенцяны? От одной этой мысли голова идет кругом. Кого я там найду? Найду ли изумительные сокровища культуры, которые мы тайком выкрали у немцев и спрятали?»[262]

Часть третьяПосле войны

Глава шестнадцатаяИз-под земли