Книжные контрабандисты. Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Солнце село, настала ночь. Немцы освещали переносными прожекторами мужскую площадку, огороженную колючей проволокой, и окруженный солдатами двор, где находились женщины и дети. Свет ослеплял узников. Потом немцы включили через громкоговорители джазовую музыку – чтобы самим не скучать. Женщины, дети и старики сидели или лежали на земле. Здесь они провели всю ночь без еды и питья – скученность, грязь, плачущие дети, стонущие старики, голод и жажда. Некоторые расстались с жизнью прямо там, под уличным арестом.

Немцы построили мужчин в долине для повторной селекции. Эсэсовец шел вдоль рядов, указывая на слишком старых, слишком молодых или ослабленных, и приказывал вывести их из толпы. Слабые стали прятаться за более здоровыми, однако офицер проводил досмотр дотошно. В итоге было отобрано сто человек, их повезли в Понары на расстрел. Такую же селекцию провели и среди женщин.

В ходе селекций погибло несколько членов «бумажной бригады». Среди них была художница Ума Олькеницкая, она по собственной воле поехала в Треблинку, чтобы не бросать пожилую мать.

После этого мужчинам показали «спектакль». Немцы поставили в долине, где удерживали узников, четыре виселицы – помост, лестница, петля. Один из эсэсовцев вышел вперед и объявил: «Сейчас мы казним тех, кто пытался нам сопротивляться и хотел уйти к партизанам. Чтобы вы все знали, что вас ждет, если не проявите покорность».

Вперед вывели четверых схваченных бойцов ФПО – их поймали при попытке покинуть гетто. Двадцатидвухлетняя Ася Биг крикнула, направляясь к виселице: «Смерть фашистам-убийцам! Да здравствуют бойцы ФПО – мстители за кровь еврейского на…» – закончить она не успела, шею ей захлестнули петлей, вышибли подпорку из-под ног. Тело ее затрепыхалось в петле и через минуту обмякло[242].

Несколько членов «бумажной бригады» предпочли спрятаться и не явились к воротам гетто. Шестидесятидвухлетний Хайкл Лунский, легендарный библиотекарь из Библиотеки Страшуна, вместе с еще несколькими узниками укрылся в подвале дома № 5 по улице Страшуна. Немцы обнаружили их укрытие 4 октября, через 14 дней после ликвидации гетто, и отправили всех в тюрьму гестапо на улице Мицкевича. Вместе с остальными Лунский провел ночь в камере № 16, «камере смертников». Они выцарапали на стене свои имена – взамен надписи на надгробье. Многие, в том числе Лунский, добавили надписи: «Уходим в Понары. Отомстите за нашу кровь!» Хайкла Лунского без всякого шума казнили в Понарах 6 октября[243].

Герман Крук участвовал в марше из гетто по улице Субоч и пережил обе селекции. Почти весь следующий год он провел в концентрационном лагере Клоога у северного побережья Эстонии. Клоога стала одним из главных немецких промышленных центров на востоке, там производили армированный бетон и деревянные изделия для фронта. Крук называл ее столицей еврейских лагерей.

Клоога отличалась от Виленского гетто, как день от ночи. Узников постоянно избивали и секли кнутом, применялись и иные виды физической расправы. Заставляли часами стоять по стойке смирно на морозе во время проверок, в начале и конце рабочего дня. Принуждали делать гимнастику, а тех, кто падал или терял сознание, расстреливали[244].

Крук в основном работал на мощении дорог и строительстве бараков. Кроме того, он активно участвовал в деятельности лагерного подполья, которое называлось партизанской группой (ПГ). Занимались они по большей части организацией помощи – доставляли пищу и лекарства самым больным и нуждающимся. Помимо этого, ПГ втайне проводила культурные мероприятия. Крук, например, устраивал по воскресеньям политические беседы. Удалось собрать некоторое количество пистолетов, планировалось использовать их для восстания, если выбор между смертью или освобождением окажется неизбежным.

Целый год после депортации из Вильны Крук продолжал писать: сохранились его дневниковые записи, истории других заключенных, зарисовки из лагерной жизни. Все это заносилось в крошечные записные книжки, которые он ухитрялся украсть в кладовой и потом прятал в бараке. Заполнив книжку, Крук начинал делать записи в следующей. Почерк почти нечитаемый. «Пишу на колене, постоянно опасаясь незваных гостей, либо в портновской мастерской, либо пока мешаю цемент и заливаю бетон, либо ночью на жестком стуле»[245]. Крук постепенно слабел и физически, и морально, однако делать записи не прекращал. Лагерные врачи убеждали его отдыхать по вечерам после работы, но Крук отвечал, что писать для него важнее, чем жить. Он говорил, что заметки его переживут Гитлера и станут сокровищами для будущих поколений[246].