Кодовое имя – Верити

Я плюнула на него – вроде бы в знак презрения к шпионке, понимаешь? – скомкала и сунула обратно ей в руку. Но сперва потерла шелком ее ладонь, чтобы надпись размазалась, и сомкнула обмякшие пальцы. В результате при обыске нашли всего лишь измазанную в чернилах тряпицу, о которой никто не задал ни единого вопроса, ведь перед тем, как твою подругу схватили, она заполняла бланки на получение продовольственных талонов, якобы помогала какой-то несуществующий старенькой бабушке, вот и выпачкалась.

Преисполненная надежды стайка голубей опустилась на тротуар у наших ног. Меня всегда поражало, как они взлетают и приземляются: ни разбега, ни прыжков. Никто их этому не учит, у них все получается инстинктивно. Конечно, голуби – это летучие крысы, но до чего красиво у них это выходит!

– Как ты узнала, зачем ей был нужен этот номер? – наконец спросила я.

– Она мне сказала, – ответила Анна.

– Не может быть!

– Она мне сказала. Под конец, когда уже закончила с показаниями. Она писала всякую чепуху. Я попыталась выхватить у нее авторучку, чтобы прекратить мучения, и она сдалась без борьбы. Она устала. Мы совершенно ее измотали. Она посмотрела на меня снизу вверх безо всякой надежды – у нее не осталось никаких поводов для отсрочки, никаких оправданий. Приказы Фербера полагается засекречивать, но мы обе понимали, какое распоряжение насчет твоей подруги получит от начальника фон Линден. И куда ее после этого пошлют.

Для наглядности Анна взяла сигарету так, словно это авторучка, и легонько стукнула по перилам тыльной стороной руки.

– Я написала у себя на ладони: «72 Б4 ШдБ». – Чтобы успокоиться, она затянулась сигаретой, которая миг назад изображала ручку. – Кроме твоей подруги, никто не мог этого увидеть. Пока чернила не высохли, я сжала кулак и размазала надпись, чтобы она превратилась в обычное пятно. А потом стала складывать в стопку листы с ее показаниями. «Это мое», – сказала твоя подруга.

Я понимала, что речь не о карточках и страничках, которые я собираю. Она говорила об архивном номере, который я написала у себя на руке. И спросила: «Зачем он тебе?»

«Незачем, – ответила она. – Уже незачем. Но если бы я могла…»

«И что бы ты сделала? – тихо поинтересовалась я. – Что я сама могу сделать?» Она сузила глаза, как загнанная в угол крыса: «Поджечь это место и спалить дотла к чертовой матери. Самое лучшее, что можно сделать».

Я крепко прижала к груди стопку бумаг. Там были инструкции. А твоя подруга посмотрела на меня с вызовом, прищурившись, таким, знаешь, обвиняющим взглядом.

«Анна Энгель, ангел мщения, – сказала она, а потом засмеялась мне в лицо. Она действительно смеялась. А потом добавила: – Ну, теперь это твоя проблема».

Анна бросила окурок в реку и закурила новую сигарету.

– Тебе надо вернуться домой, Кетэ, – внезапно заявила она. – Эта англичанка, которая продает мотоциклы евреям, эта Мэдди Бродатт, – из-за нее ты попадешь в беду. Постарайся завтра же отправиться домой, в Эльзас, а Мэдди пусть сама выкручивается.

В том, чтобы заставить Кетэ исчезнуть, пока еще чего-нибудь не случилось, был смысл. Для Тибо так куда безопаснее, хоть меня и воротило с души от мысли, что придется вернуться в укрытие. Завтра вечером я опять заберусь под крышу сарая, где теперь даже холоднее, чем в октябре.

– А ты как же? – спросила я.

– Я возвращаюсь в Берлин. Подала прошение о переводе еще несколько недель назад, когда мы начали допрашивать твою подругу и того несчастного парнишку-француза. Боже. – Ее передернуло, и она жадно затянулась. – До чего же дрянную работу мне дают! Равенсбрюк и Ормэ. Но я хотя бы не видела, что делают в Нацвейлере при помощи препаратов, которые мне приходилось заказывать. Так или иначе, я тут только до Рождества.

– Может, тут тебе безопаснее. Мы бомбим Берлин, – сказала я. – Уже почти две недели бомбим.

– Ja, я знаю, – ответила она. – Мы тоже слушаем Би-би-си. Берлин-блиц. Ну, возможно, мы это заслужили.

– Я думаю, на самом деле такого никто не заслуживает. Вот правда.

Она вдруг обернулась и ожгла меня тяжелым взглядом своих светлых, зеленых, как бутылочное стекло, глаз.

– За исключением «Замка мясников», да?

– А сама как думаешь? – сердито парировала я.

Она пожала плечами и повернулась, чтобы возвращаться на площадь Ирондель. Ее время истекало.

Знаете, кого она мне напоминала, хоть это и безумие? Она напоминала мне Еву Зайлер.

Не настоящую Джули в ее обычном, нормальном состоянии, а Джули, когда та злилась. Вспомнилось, как она рассказывала о подготовке в УСО, как ей там устраивали тренировочные допросы в явное нарушение закона о государственной тайне: единственный раз на моей памяти, когда она курила одну сигарету за другой и ругалась, как портовый грузчик. «Через шесть часов я поняла, что больше этого не вынесу, но хрен им, не дождутся, чтобы я сдалась и сказала свое имя. Пришлось притвориться, что теряю сознание, они запаниковали и бросились за доктором. Мудилы сраные, мать их поперек».

На обратном пути мы с Энгель особо не разговаривали. Она предложила мне еще сигарету, и на миг во мне вспыхнул мятеж.

– А Джули ты ни разу не угостила.