«Когда мы были на войне…» Эссе и статьи о стихах, песнях, прозе и кино Великой Победы

Это выросло, может, и из пушкинского «Каменного гостя». А из самих смеляковских строк в известной мере вырос чугунный сын — с чугунной слезой, с чугунным же нежным голосом. Юрий Кузнецов.

Кузнецов интонационно слышится и здесь, в стихотворении, обращённом к женщине («Ты всё молодишься. Всё хочешь…»), об ускользающем, неотменимо тикающем времени: «Глаза, устремлённые жадно. / Часов механический бой. / То время шумит беспощадно / над бедной твоей головой».

Почти о том же, но совсем по-другому — в смеляковском стихотворении «Пиросмани»:

У меня теперь сберкнижка —я бы выдал вам заём.Слишком поздно, поздно слишкоммы друг друга узнаём.

Эту интонацию услышим и у замечательного поэта-фронтовика Межирова, который, как и Чичибабин, был на десять лет моложе Смелякова.

Смеляков стремился, по его же словам, «сквозь затор косноязычья пробиться к людям», но удавалось это, как водится, далеко не всегда.

Товарищ Смелякова поэт А. Макаров говорил: «Вот порой сетуют, что у нас нет поэтов таких, какие были в XIX веке, как Фет или Тютчев. Да только ведь повторение невозможно — другой век, другие люди. И нас время одарило большими поэтами. Ярослав открывает очень важную часть души нашего современника. …Ни понять, ни оценить мы этого часто не умеем».

Однако критик В. Дементьев оценил: «Его лучшие строфы написаны на высокогорном уровне».

В Новомосковском историко-художественном музее теперь имеется экспозиция, посвящённая Ярославу Смелякову: фото, черновики стихов сталиногорского периода, личные вещи, книги учеников и друзей с дарственными надписями.

Скромно? А много ли вообще остаётся после поэта — в литературном, а если угодно, духовном смысле? Бродский насчитал у Тютчева, кажется, четырнадцать хороших стихотворений, причём задумчиво проговорился, что это очень много. Станислав Куняев насчитал у Смелякова «тридцать-сорок стихотворений, но таких, у которых вечная жизнь». Согласимся: это, в самом деле, очень много.

2013

Борис Чичибабин: «Я на землю упал с неведомой звезды…»

Поминальное слово в Чичибабин-центре в Харькове, куда мы отправляемся с морозного кладбища 9 января, в день рождения поэта, начинается обычно с чтения именно этого стихотворения Бориса Алексеевича, написанного в 1980 г.

Я на землю упал с неведомой звезды,с приснившейся звезды на каменную землю,где, сколько б я ни жил, отроду не приемлюни тяжести мирской, ни дружбы, ни вражды.

…

Что делать мне, звезда, проснувшись поутру?Я с ближними в их рай не мечу наудачу,с их сласти не смеюсь, с их горечи не плачуи с ними не игрок в их грустную игру.Что значу я, звезда, в день моего рожденья,колодец без воды и дуб без желудей?Дано ль мне полюбить косматый мир людей,как с детства я люблю животных и растенья?И как мне быть, звезда, на каменной земле,где телу земляка люба своя рубаха,так просто обойтись без воздуха и Бахаи свету не найтись в бесколокольной мгле?Как жить мне на земле, ни с чем земным не споря?Да будут сны мои младенчески чистыи не предам вовек рождественской звезды,откуда я упал на землю зла и горя.

Стихотворение является эпиграфическим к судьбе поэта, хотя написано им в 57 лет. Эти строки очерчивают, самоопределяют феномен, носящий имя Борис Чичибабин.

Некоторые, в частности, поэт Александр Межиров, называли его гениальным графоманом. Не буду спорить с мнением Александра Петровича, чьи стихи высоко чту. С одной стороны, лично я не вижу в этом спорном суждении ничего уничижительного. С другой — в конце концов, история сама определит место каждому. В знаменитом стихотворении «Сними с меня усталость, матерь Смерть» (1967) Чичибабин воскликнул: «Одним стихам — вовек не потускнеть. Да сколько их останется, однако!» Действительно, никто не знает судеб, в том числе судеб поэтических строк.