«Когда мы были на войне…» Эссе и статьи о стихах, песнях, прозе и кино Великой Победы

Показательно для его натуры: в период «разоблачения культа личности» Сталина, в 1964 г. Смеляков, вроде бы неожиданно, написал стихотворение о могиле отца народов.

На главной площади страны,невдалеке от Спасской башни,под сенью каменной стенылежит в могиле вождь вчерашний.Над местом, где закопан онбез ритуалов и рыданий,нет наклонившихся знамёни нет скорбящих изваяний,ни обелиска, ни креста,ни караульного солдата —лишь только голая плитаи две решающие даты,да чья-то женская рукас томящей нежностью и силойдва безымянные цветкак его надгробью положила.

Как так? Это написал сиделец, с десятилетним стажем ГУЛАГа?

Сто раз могу соглашаться с обличительной прокламацией моего земляка Чичибабина, тоже пятилетие отпахавшего в лагерях; в его стихах порой слышатся мне переклички со Смеляковым — и интонации, а то и темы. «Я на неправду чёртом ринусь, / Не уступлю в бою со старым, / Но как тут быть, когда внутри нас / Не умер Сталин!» — пафосно пишет Чичибабин («Клянусь на знамени весёлом», 1959). Но отчего щемит сердце от последней смеляковской строфы про женскую руку «с томящей нежностью и силой», отчего эти «два безымянные цветка» побуждают вспомнить также Могилу Неизвестного («безымянного») Солдата, с 1966 г. появившуюся за углом Кремлёвской стены, у которой покоится И. В. Сталин?

«Власть отвратительна, как руки брадобрея», — сказал страдалец Осип Мандельштам, канувший в ту же бездну, что и несчастные Николай Клюев, Павел Васильев, Борис Корнилов и многие другие. Но не отвратительней ли мы, в своём постыдном коллективном — ничтожном, плебейском — порыве, когда единым ртом кричим вождям «Осанна!», а потом, с такой же самозабвенной страстью, попираем их?

* * *

Смеляков — мастер символических перечней, соединённых в тройки, — замечает внимательный критик. «Тебе служили, комсомолия, в начале первой пятилетки / простая койка, голый стол, нагие доски табуретки…»

Любовная лирика? Извольте! Стихотворение про «Любку», с которого началась «взрывная слава комсомольского поэта Ярослава Смелякова»:

Посредине летаВысыхают губы.Отойдём в сторонку,Сядем на диван.Вспомним, погорюем,Сядем, моя Люба.Сядем, посмеёмся,Любка Фейгельман!Мне передавали,Что ты загуляла —Лаковые туфли,Брошка, перманент.Что с тобой гуляетрозовый, бывалый,двадцатитрёхлетнийтранспортный студент…

Наблюдение точное: уголовная «Мурка» тут слышится явственно. Как и более позднее, почти фольклорное, сработанное стилизатором: «Нинка, как картинка, с фраером гребёт, / Дай мне, Сеня, финку, я пойду вперёд…» Вот где уже не до смеха, прямиком в бандитские 1990-е, без выхода из них, на «Радио-шансон», гремящее теперь в каждой маршрутке: «Шо же ты, зараза, хвост нам привела / лучше бы ты сразу, падла, померла!» Куда там смеляковскому пронзительному романтизму в этих «погорюем» и «посмеёмся» с Любкой Фейгельман! А это, увы, актуально у нас всегда:

Отечество событьями богато:ведь сколько раз, не сомневаясь, шлиотец — на сына, младший брат — на братаво имя братства будущей земли.

И когда смотришь в Интернете или по ТВ на лицо некоего «удальца», а потом переводишь взор на портрет, как говорят, его прабабки Землячки (Розалия Самойловна Землячка, урождённая Залкинд, по мужу Самойлова), красного кровавого палача в Крыму в 1920–1921 гг., то ощущаешь неистребимую революционную преемственность. И как тут не вспомнить горькое стихотворение прозревшего Смелякова «Жидовка» (1963), кем-то стыдливо потом переименованное в толерантное «Курсистка» — «о революционной фурии, которая ставила к стенке врагов революции, а потом сама угодила в ГУЛаг, отсидела срок и теперь получает старушечью партпенсию, пронзая собесскую очередь непреклонным стальным взглядом» (Л. Аннинский).

Оно страшно своей исторической, аскетически обнажённой правдой. И это уже совсем не про еврейскую девушку Любку Фейгельман.

Прокламация и забастовка,Пересылки огромной страны.В девятнадцатом стала жидовкаКомиссаркой гражданской войны.Ни стирать, ни рожать не умела,Никакая не мать, не жена —Лишь одной революции делоПонимала и знала она.