Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

понеже ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских.

Помимо этого Петр требовал, чтобы любые неясности в действующем законодательстве не становились поводом к самодеятельности, но выяснялись в столице. Там Сенат под присягой должен был составить свое «мнение» о законодательном разрешении «темного вопроса» и

объявлять Нам и когда определим и подпишем, тогда оное напечатать и приложить к регламентам, и потом в действо по оному производить… Буде же кто сей Наш указ преступит под какою отговоркой ни есть, следуя правилам Гагариновым: тот, яко нарушитель прав Государственных и противник власти, казнен будет смертию без всякия пощады.

Примечательна отсылка в тексте указа к казни сподвижника Петра князя Гагарина («правилам Гагариновым»). Он был повешен перед окнами Юстиц-коллегии за злоупотребления губернаторской властью в Сибири. Данное упоминание в указе, размещенном перед каждым судьей, должно было удерживать служителей правосудия от попытки ослушаться регламентов, утвержденных императором. Напротив, четкое выполнение царских регламентов гарантировало действие законов в государстве во всей полноте.

Однако присутствие этого указа на столе не защищало даже самое высокое судебное учреждение империи, Сенат, от нарушений. Сами сенаторы не всегда оказывались чисты перед законом. Доблесть сподвижников Петра, их дерзость и изобретательность в начале правления молодого царя к концу его царствия стали носить характер олигархического произвола. Так, спустя два года после казни Гагарина в октябре 1722 года в Сенате со скандалом разбиралось дело о казнокрадстве сенатора барона Шафирова[119]. Обвиняемый в ответ стал уличать судей-сенаторов Меншикова и Головкина в неменьших преступлениях. Шафиров отделался ссылкой, но на основе этого опыта Петр год спустя издал два указа и в январе 1724 года приказал их не просто распространить, но также и вывесить на Зерцало.

В указе от 21 января 1724 года «О соблюдении благочиния во всех судных местах судьям и подсудимым и о наказании за бесчинство» напоминалось, что нужно

всего Государства судьям и пришедшим пред суд чинно поступать, понеже суд Божий есть: проклят всяк… как Шафиров учинил в Сенате в 31 день октября 1722 года[120].

Примечательна апелляция к божьему суду, о котором напоминал император, указывая на бесчинства Шафирова. По сути, она являлась обращением к совести подданных. Именно совесть, подкрепленная требованием закона, обязывала всех присутствовавших в суде вести себя прилично. Указ перечислял разные наказания за нарушение дисциплины (крик, пререкания и т. п.) как со стороны обвиняемых и судей, так и со стороны доносителей и челобитчиков, обращавшихся в суд. Вторая часть указа касалась наказаний «правителей суда» за неучтивость с теми, кто обращался в суд в поисках справедливости. С ними предписывалось обращаться по правилам Генерального регламента о коллегиях. За брань полагались штраф и требование «просить перед обиженным прощения». За физическое воздействие («а буде дерзнет рукою») следовало суровое наказание «по воинским правам», причем указывался конкретный пункт Морского устава.

Как видим, если первый указ утверждал охранение «прав гражданских» как обязательное следование закону, исходящему от монарха, то второй требовал уважения к судебному процессу. Ориентируясь на правила поведения в петровских коллегиях, судьи и подсудимые должны были общаться учтиво. Рукоприкладство в отношении тех, кто доносил или жаловался на преступления (но не в отношении обвиняемых), наказывалось армейскими законами.

Третий указ требовал от судей максимального внимания к законам. Он так и назывался – «О важности государственных уставов и неотговорке судьями неведением законов по производимым делам под опасением штрафа» (22 января 1724 года)[121]. В основе его появления лежали те же споры о действующих законах по шафировскому делу: