Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

«А упомянутая выше объективная сила (закона. – Т. Б.)?» – возражал преподаватель, отчеркнув последнюю фразу в приведенной цитате[195]. Под объективной силой имелось в виду требование следовать букве закона, с которого Аксаков начинал свое рассуждение. Действительно, до этого Аксаков порицал опасный субъективизм судьи и настаивал на том, что в его лице право действует именно как «объективная сила». Теперь он предлагал сострадать и никак не прописывал критерии нарушения «общественной безопасности».

Как видим, в голове выпускника-правоведа сложилась довольно эклектическая картина будущего служения закону и правде. Особо интересна та высокая роль, которую Аксаков отводил суду как «объективной силе» правосудия. Отвергая опасный субъективизм судьи, на деле Аксаков не только доверял судье финальное решение об оценке «общественной безопасности». Он выказывал уверенность в том, что суд может судить за преступления, неизвестные закону, и обращаться к Верховной власти с необходимостью изменять существующие законы в соответствии с «общественным сознанием».

Признавая такие большие полномочия за судьями, Аксаков решительно критиковал действующий в Европе суд присяжных и открытый состязательный процесс с участием защиты. В глазах Аксакова такие формы судопроизводства, применяемые на Западе, были крайне нежелательны в России. Особенно он возражал против института судебной защиты, на службе которой адвокат

натягивает все свое остроумие на изобретение уловок и софизмов, чтобы с честью и с блеском отстоять подсудимого: между тем, как здесь должна действовать чисто объективная сила: непричастная субъективным интересам, объективная сила, которой не следует оставаться в пассивных отношениях к частному, постороннему лицу[196].

Как видим, адвокат для Аксакова был воплощением субъективного интереса подсудимого, а любой субъективный интерес должен был быть побежден объективной силой, четко изложенной в законе или ощущаемой при помощи коллективного «чувства правосудия».

Аксаков признавал, что, естественно, спор о виновности подсудимого мог возникнуть и за закрытыми дверями суда, однако считал, что он должен был решиться традиционным путем – на основании фактов и их профессиональной оценки судьями:

Конечно, и в самом суде могут возникнуть споры, один член будет защищать подсудимого, другой обвинять, но они делают это не ex officio, а основываясь на фактах, по убеждению, и как избранные представители правосудия, – по праву. Спор их должен быть разрешен или большинством голосов, или высшим правительственным местом, или Верховною властью. У нас в России нет адвокатов, и в процессах Петра Великого сказано, что они своим глагольствованием только затрудняют ход дела[197].

Так же решительно молодой Аксаков выступал против гласного состязательного суда, отстаивая достоинства письменного судопроизводства:

но письменное зато… заключает в себе то преимущество, что предавая факты бумаге, сохраняет верное свидетельство и доказательство всех подробностей дела, которые при словесном могли бы забыться[198].

Несколько односторонние суждения выпускника-правоведа Аксакова о распространенной на Западе форме состязательного суда показались преподавателю легковесными. Он написал на полях, что выпускник сосредоточил внимание только на ее «темной стороне».