Когда женщины правили Пятой авеню. Гламур и власть на заре американской моды

К 1947 году афроамериканки работали уже в 14 крупнейших нью-йоркских универмагах[216]. Но в абсолютных цифрах их общее число оставалось довольно скромным. Из трех тысяч работников «Лорд энд Тейлор» лишь 135 были чернокожими. Причем универмаг ввел специальную расовую квоту – пусть и неофициальную, но все же. «Мне представляется справедливым, если человека принимают на работу по его квалификации, а не по цвету кожи… хотя, разумеется, с некоторыми ограничениями, – сказал Ричарду Дайеру один из топ-менеджеров. – Вполне естественно, что мы не хотим наводнять свой магазин цветными людьми, даже самыми квалифицированными»

[217].

* * *

Пока тянулась Вторая мировая война, универмаги и модные издания все больше проникались «Американским обликом» Дороти. Вместе с тем крепли и позиции американских модельеров, благодаря возросшему во время войны патриотизму, а также из экономической целесообразности развивать отечественную швейную индустрию. В мае 1945 года журнал «Лайф» опубликовал многополосный, щедро проиллюстрированный фотографиями материал под названием «Что такое “Американский облик”?» Текст включал в себя интервью с Дороти, которая сказала, что это – «тот самый тип американской фигуры – длинные ноги, широкие плечи, тонкая талия, высокая грудь»[218]. Но «гвоздем» публикации были, несомненно, фотографии, размещенные по бокам вдоль интервью – по всей видимости, они должны были отражать саму суть этой эстетики – атлетичные и естественные модели, беззаботно позирующие на велосипеде в коротких шортах, или модели секретарского вида – в очках, с блокнотом в руке.

Армейский персонал, дислоцированный в далеких местах – от Тихоокеанского театра войны до Чехословакии, – изголодался как раз по такому «типично американскому корму», и отчаянно мечтавшие пообщаться с этими моделями солдаты завалили Дороти письмами. «Как насчет сделать одолжение одному из своих галантных, мужественных соотечественников в форме?!! – умолял ее некий морпех Уэлби Вуд, чьим объектом желаний стала цветущая модель 20 с лишним лет в кокетливой шляпке и с широкой улыбкой. – Пусть даже это немного не по делу. Пришлите мне имя и адрес, чтобы я смог ее разыскать, когда вернусь». Он был одним из многих десятков тоскующих по дому солдат-поклонников, писавших Дороти после той публикации. Лоренс Демарест, энсин[219] из Резерва ВМС, вздыхал по той же модели: «Мы насмотрелись на этих вырезанных из журналов девушек, и лично я от них устал». Ему хотелось подружку приземленную, основательную, и именно эта модель казалась ему похожей «на одну из тех девчонок с твоей последней пляжной вечеринки, или на твою пару в колледже на давнем, но незабвенном выпускном, или на ту, с которой ты весь отпуск прокатался на лыжах и коньках»[220]

.

Через несколько месяцев после статьи в «Лайф» головная компания магазина «Лорд энд Тейлор», холдинг, чей совет директоров целиком состоял из мужчин, снова повысил Дороти – на сей раз ее назначили президентом универмага. К этому давно шло, и решение приняли бы гораздо быстрее, будь Дороти мужчиной. Как бы то ни было, впервые за всю 109-летнюю историю «Лорд энд Тейлор» его возглавила женщина. Кроме того, не исключено, что Дороти стала еще и женщиной с самой высокой на тот момент зарплатой в Америке – 110 тыс. долларов в год (1,65 млн в сегодняшних ценах), хотя ее предшественник на этом посту все равно получал на 400 сегодняшних тысяч больше[221]. В новой статье о Дороти в «Лайф» вместо длинноногих красоток с белозубыми улыбками ведущее место заняло ее фото: в своем обычном темном, консервативном костюме она сидит за столом под громким заголовком – «Бизнес-леди № 1».

<p>Мода – шпинат</p>

Летом 1925 года свежеиспеченная выпускница Вассара[222] Элизабет Хоуз – за много лет до того, как Дороти включила ее в число первых модельеров, продвигаемых универмагом «Лорд энд Тейлор» в рамках кампании «Американский облик», приехала в Париж. На тот момент Хоуз была совсем неопытным новичком и с готовностью впитывала все, что касается мира французской моды. Тем утром она пришла на Фобур-Сент-Оноре, где ей предстояло работать в типичном парижском «копировальном ателье». Изготовление копий чужих фасонов процветало тогда не только на Седьмой авеню, оно считалось и бичом Парижа, где на мощенных булыжником боковых улочках было полным-полно мелких швейных мастерских, предлагавших «бюджетные» версии платьев от-кутюр.