Когда женщины правили Пятой авеню. Гламур и власть на заре американской моды

А вот показы у Шанель, «которые в течение десятилетия оставались “боевым кличем” мира моды», были самыми эксклюзивными. Лишь два маленьких салона, число билетов ограничено, шансы попасть – только у крупнейших закупщиков. «Мы проходим, шляпки набок, пальто едва накинуты на плечи, – вспоминала Элизабет. – Пробираемся через толпу вопящих мужчин и женщин, заполняющих своими стенаниями всю рю-Камбон. А орут они потому, что им не досталось билетов, но Шанель непреклонна». У Пату шампанское бьет ключом, зрители свободно фланируют туда-сюда, общаясь между собой – не то, что у Шанель, где никаких напитков и никакой дружеской болтовни. «Там лишь высоченные продавщицы в каждом углу, ледяным взглядом надзирающие за зрителями, одинаково подмечая и каждую серенькую художницу, и каждую закупщицу в норковой шубе. Никаких программок, где можно хоть что-то записать. Лишь клочок бумаги. И никакой возможности долго разглядывать манекенщиц. Они мгновенно влетают и вылетают». Показ у Шанель, – писала Элизабет, – это «упражнение, требующее высшего напряжения умственных сил. Стоит сделать карандашом больше движений, чем необходимо для написания цифры, над твоим плечом тут же кто-то наклоняется и выхватывает бумажку прямо у тебя из руки»[236].

У Шанель сразу после показа закупщики, толпясь и работая локтями, направляются прямиком к чопорным высоким продавщицам, умоляя пропустить их в шоурум первыми. В шоуруме – сумасшедший дом. «Одежда валяется вялыми грудами на стульях. Снующие вокруг взмыленные продавщицы просят своих ассистенток разыскать – ради всего святого – № 234. Стоит кому-нибудь услышать, что разыскивается № 234, как все до единого присутствующие в ту же секунду начинают тоже его хотеть». Закупщицы Элизабет отводят ее в примерочную, одна остается у дверей на страже, а другая – отправляется добывать наряды. Уютно устроившись вне царящего вокруг хаоса, Элизабет каждые пару минут получает очередное платье для зарисовки. Оперативно сделав набросок, она возвращает платье закупщице, которая у дверей. «В итоге у нас – почти вся коллекция. Окрыленная успехом, одна из закупщиц начинает распихивать образцы по карманам своей норковой шубы. Другая тем временем отрывает по кусочку бахромы со всех платьев, на которых она есть, чтобы потом материал скопировали в Нью-Йорке. В довершение ко всему одна из них крадет пояс от какого-то платья»[237]. Вскоре после этого у Шанель запретят брать пояса в примерочную.

Художественная карьера Элизабет – вместе с жизнью в Париже – завершилась с разоблачением ее трюков. «Однажды летом 1926 года – это был уже мой третий и последний сезон зарисовок – мы с закупщицами договорились встретиться на показе у сестер Миллер», – писала она. «Сестры Миллер» раньше были «копировальным ателье», но на тот момент уже занимались оригинальным моделированием. Элизабет прибыла немного раньше времени. «Стоило мне войти, они все поняли с первого взгляда, – вспоминала Элизабет. – “Извините, но мы не можем вас впустить”. “Вы совершенно правы”, – сказала я в ответ и ушла с ощущением, будто у меня гора с плеч свалилась»[238]. После этого она совершила велосипедный тур по французской глубинке, отдохнула в Италии и, решив покончить с модными набросками, отчалила в Нью-Йорк.

Глава 7 Джеральдина в «Гламуре»

Джеральдина Штутц – стройная девушка 23 лет, ростом 168 см, с огромными карими глазами и густыми волосами, уложенными замысловатой волной, – застыла в нервном ожидании, устремив взгляд в пол и выпрямившись.

– Дорогая, ты еще слишком юна, – произнесла главный редактор журнала «Гламур» Элизабет Пенроуз Хоукинз. – Да и опыта маловато.

Разговор происходил в 1947 году в кабинете Хоукинз, расположенном в одном коридоре с редакцией «Вог», на 19-м этаже небоскреба на Лексингтон-авеню, в штаб-квартире издательского дома «Конде Наст». Джеральдина пару лет назад окончила колледж и с тех пор без перерывов трудилась на младших редакторских должностях журналов про кино. Правда, то – кино, а это – мода. Но работа в «Гламуре» – это мечта!

Пусть Джеральдине недоставало опыта, зато в ней чувствовались не свойственная ее возрасту уверенность в себе и явный талант.

– Ладно, я все равно тебя беру, – неожиданно заключила Хоукинз, утвердительно кивнув, – у тебя есть стиль, а это – единственное, чему мы не можем научить[239].

Джеральдина не верила своему счастью. «Я ни шиша не смыслила в модном бизнесе, – рассказывала она. – В Нью-Йорке я адаптировалась, воображая, что Ист-Ривер – это как чикагское озеро Мичиган»[240].