Коммунизм как Религия

Механизм советской социальной причинности, сам по себе достаточ­но туманный, до сих пор непостижимый до конца даже для специалистов, остался для немецкого поэта и драматурга тайной за семью печатями. Великое заблуждение сталинской системы относительно себя самой было условием ее существования; не приходится поэтому удивляться, что ее было тем более трудно понять извне, не имея с ней длительного и близ­кого телесного контакта.

Брехт искренне попытался рационализировать непостижимое, подве­сти его под ортодоксальные марксистские формулы. В «Ме-ти» он уста­ми китайских мудрецов повторяет известные пропагандистские клише, не признаваясь в главном: в том, что СССР служит нерационализируемой проекцией его желания. Если другие верующие оставляли в своих душах место для критики и сомнения, Брехт в отношении Великого метода себе этого не позволял; дальше признания того, что коммунизм еще не раскрыл всех своих потенциальных возможностей, он не шел. Все прегрешения большевиков представлялись ему мелкими, легкоисправимыми ошибка­ми, болезнями роста.

В лице Октябрьской революции он с энтузиазмом приветствовал на­чало Страшного суда над буржуазным миром, в котором, по его мнению, сосредоточились все беды человечества.

Если связь книги «Москва. 1937» со всем корпусом текстов Фейхтван­гера представляется скорее случайной, страстный коммунизм Брехта прямо связан с нервом его творчества. Этот автор хотел заступить за пре­делы литературы в область исторической истины, воплощением которой была революция. Красный Октябрь был для него тем, чем для Гегеля яви­лась Французская революция: ключевым проявлением мирового духа. Ни Фейхтвангер, ни Жид, ни Ромен Ролан, ни Бернард Шоу, ни многие дру­гие «попутчики» не находились в зависимости от события революции на уровне письма. Брехт находился. Существенное изменение отношения к ней, десублимация, затронуло бы все его творчество, основывавшееся на непроблематизируемости этого события. Его видение «святой» советской истории отдает мелодраматизмом[21].

Советский Союз в таких текстах, как «Ме-ти», строится по закону новой веры, утратившей связь с трансцендентным началом, но отнюдь не потреб­ность в спасении. Если бы Брехт понимал сталинский режим на фактогра­фическом уровне, который доступен в настоящее время, вера потребова­ла бы от него куда больших угрызений совести. Как ни странно это звучит применительно к тем, кто, подобно ему, претендовал на знание истины ис­тории, в их пользу говорит именно наивность их веры, их нежелание знать. Если бы СССР был таким, каким он виделся его поклонникам, коммунисти­ческую веру не пришлось бы постоянно насаждать с помощью насилия.

Возможно, нам предстоит научиться более дистанцированно относить­ся к учительской позе брехтовских нарраторов, к пафосу праведности, одушевляющему некоторые его тексты. Она возникла не благодаря зна­нию, а благодаря незнанию, безмерно усиленному верой. За позой про­рока, вооруженного Великим методом (знанием законов истории), скры­вался, возможно, все тот же крик ухватившегося за рухнувшую мачту человека, о котором Беньямин писал в письме Шолему.

Интеллектуально и эстетически Октябрьская революция была несрав­ненно значимее для Брехта и Беньямина, нежели для Фейхтвангера, Бар- бюса или Ролана. Сталинский режим, однако, предпочитал вербовать сво­их апологетов среди буржуазных знаменитостей; и его не умилял тот факт, что среди интеллектуалов, в то время менее известных, существовали люди, превратившие революционный пафос во внутренний импульс сво­его творчества, воспринявшие революцию серьезно именно в эстетичес­ком плане. Похоже, зрелый сталинизм (особенно после превращения соц­реализма в официальную доктрину) даже недолюбливал таких людей, как Брехт. Это и понятно: на сферу эстетики просоветский конформизм Брехта не распространялся. Эстетически писатель всю жизнь сохранял верность постреволюционному авангарду, разрушенному сталинским режимом. Он считал, что реализм нельзя свести к вопросам формы, что главное — «дойти до сути социальной причинности» [4, 154]. Революци­онное искусство, по мнению Брехта, основывает свою мораль на потреб­ностях борьбы за преобразование общества [4, 198], и формы ему дик­тует изменяющаяся действительность. За единственным исключением, ни одна пьеса драматурга не была поставлена в СССР в 1930-е годы, а та­кие марксистские теоретики, как Георг Лукач, неоднократно подвергали критике его творческий метод.