Конец индивидуума. Путешествие философа в страну искусственного интеллекта

Позже, посещая различные аналитические центры в Вашингтоне, я не раз выслушивал теоретические подтверждения того, к чему шоферы грузовиков пришли эмпирическим путем. Точно так же, как специалисты по компьютерным наукам с изрядным скепсисом относятся к идее сверхинтеллекта, теории которого строят физики, экономисты готовы посмеяться над «концом труда», ставшим фантазией социологов и политологов. Таково, к примеру, отношение Роберта Эткинсона, давнего председателя Фонда информационных технологий и инноваций (Information Technology and Innovation Foundation, ITIF), высокого и худого мужчины, похожего на Джакометти. ITIF регулярно выпускает доклады, в которых его эксперты защищают технологические инновации от быстро развивающейся «робофобии», мешающей осмыслять изменения труда и разрабатывать адекватные политические программы[65]. Вместо того чтобы аплодировать грядущей общей автоматизации или бояться ее, нужно тщательно подготовиться к переходу на новые формы занятости. Эткинсон воспроизводит классическое экономическое рассуждение, основанное на теории предложения (спасибо Жан-Батисту Сэю), которое само строится на более ранних примерах значительных инноваций: «Технология всегда создает больше рабочих мест, чем разрушает». Придумывая инновационные продукты и услуги, она автоматически порождает новые рынки, умножая количество возможностей для инвестиций и рабочих мест. Сегодня мы не можем вообразить сущность этих рабочих мест, но причина именно в том, что человеческий разум по определению не может предсказывать новое. Кто мог бы подумать, изучая рынок занятости в 1980‐х годах, о каких-нибудь веб-дизайнерах? По оценкам, новые задачи, связанные с технологией, составляют половину рабочих мест, созданных в США в 1980–2000 годах[66]. Допустим, что ИИ автоматизирует значительную часть интеллектуального труда, так же как промышленные машины автоматизировали ручной труд, — но можно ли будет даже в таком случае обойтись без человеческих способностей? Быть может, это позволит развиться ранее неизвестным или маргинальным секторам? Часто в качестве примера приводят подъем творческого труда или услуг, связанных с эмоциональной жизнью, но кто знает, что станет с нашими желаниями, потребностями и формами взаимодействия? И наоборот, кто мог бы в XVIII веке поверить в то, что деятельность мозга способна прокормить столько ртов?

По сути, наши страхи отражают естественную склонность ограничивать будущее параметрами настоящего. Если вы попросите меня представить мою собственную жизнь через двадцать лет, я, скорее всего, решу, что буду все так же проводить жизнь за экраном компьютера, составляя фразы, разве что у меня будет больше морщин и меньше развлечений. Мои страхи и надежды выстраиваются вокруг этой фантазии. Но реальность наверняка будет совершенно другой. Почему же нам так сложно допустить очевидное: мы не знаем, что будет завтра?

Профессиональные экономисты на досуге могут изложить это довольно общее рассуждение в более точной форме. Но меня, когда я слушал Роберта Эткинсона в его стеклянном кабинете в центре Вашингтона, поразило то, что в современной экономической мысли мы обнаруживаем все тот же спор, который Маркс вел с либералами в XIX веке. Единственное отличие — в нем стало больше сложных понятий и математических формул. С одной стороны, автор «Капитала» формулирует закон накопления капитала, в силу которого машина постепенно приходит на смену рабочему, что ведет к пауперизации и массовой безработице (и в конечном счете к подрыву капитализма). С другой — те, кого в то время называли просто экономистами и кто работал в русле Смита и Рикардо, видят в прогрессе источник экспоненциального роста благосостояния и активности. В дополнении к «Нищете философии» Маркс специально рассматривает пример рабочих ткацкого производства из Манчестера, число которых сокращается, тогда как объем продукции их заводов растет. В этом он видит зачаток неизбежной революции. «Мы знаем, как отвечают экономисты», — вздыхает он: эта техническая безработица соответствует переходному периоду, который позволит переориентировать рабочую силу на новую деятельность, порождаемую общим ростом производительности. Ответ экономистов нам известен. Он, несмотря на то что прошло два века, не изменился. И мне не кажется, что история его опровергла.