Конец индивидуума. Путешествие философа в страну искусственного интеллекта

Мне пришлось поставить этот вопрос одному из мэтров иронии в этой стране, в которой ее так часто не хватает, — Бобу Манкоффу, легендарному художнику из издания New Yorker. Я встретил его в Нью-Йорке, в гуще небоскребов рядом с площадью Колумба. Со своими длинными волосами, белыми и непокорными, пестрой одеждой и сандалиями Боб похож в равной мере и на художника, и на технаря-гика. Впрочем, в молодости он изучал компьютерные науки и теперь увлеченно рассказывает мне о своих сменявших друг друга компьютерах: от самых первых, появившихся в конце 1970‐х, у которых было только 16 Кб памяти, до «Мака» последней модели, способного создавать сложнейшую графику. Боб всегда с огромным энтузиазмом использовал цифровые инструменты в своей работе юмориста. Вместе с несколькими друзьями он недавно запустил сайт Botnik, чтобы авторы могли встроить интернет-технологии в свой творческий процесс. На сайте можно «автоматизировать» юмор следующим образом: приложение (работающее по модели подсказок в мессенджерах) предлагает вам помощь при написании текстов в самых разных регистрах, начиная с фанфиков по Гарри Поттеру и заканчивая рецептами блинов или песнями Бейонсе. Если, например, выбрать регистр «Манифест Коммунистической партии» и вбить слово «компьютер», будет предложена такая фраза: «Компьютеры буржуазны. Они не сами изобрели условия возникновения классовой борьбы». Разве это не доказательство того, что машина может быть смешной?

— Наоборот! — объясняет мне Боб. — Botnik производит абсурд. Это мы считаем его комичным. И только потому, что мы не роботы.

Иначе говоря, машина — это полезный для юмора идиот. Она вызывает у нас смех вопреки самой себе, в силу разрыва между механическим производством слов и человеческим стремлением найти смысл. Здесь Боб Манкофф процитировал, неожиданно для меня, Бергсона, хотя я считал, что его работу «Смех» знает только горстка зубрил, готовящихся в Высшую нормальную школу. Вот бергсоновское определение комического: «Механика, наложенная на живое». Бергсон, опираясь на это понятие, анализирует гримасы, эффекты повторения, комическое в характере — короче говоря, все то, что указывает на физическую или моральную жесткость и скованность, наложенную на гибкость жизни. Юмор проскальзывает между застывшим образом, произведенным холодным интеллектом, и жизненным порывом, источником смысла и обещанием новизны. В этом процессе снова раскрывается первостепенная роль биологии, что неудивительно. Человеческое в человеке не может быть представлено в исключительно интеллектуальной форме. Наш организм дает нам доступ к определенной форме креативности, которую Бергсон называет жизненным порывом, а в более научном ключе мы вместе с Дамасио можем назвать ее гомеостазом. Получается, что креативность противоположна скованности идей и их репрезентаций. Тело смеется над разумом.

К моему великому изумлению, Боб Манкофф заверяет меня, что среди художников Западного побережья Бергсон сегодня крайне моден. Я не могу не испытывать чувства национальной гордости: старые французские философы продолжают рулить! Бергсон мог бы посвятить четвертую главу своего «Смеха» цифровому юмору. Botnik — это механика слов, наложенная на живой организм языка. Алгоритм, лишенный живой составляющей, никогда не сможет создать комическое. Единственное, что он может, так это быть его жертвой. Вот почему шутки Сири смешат нас — именно в силу своей бессмысленности. Мы смеемся не вместе с компьютером, а над ним.

Парадокс Поланьи

Те, кто фантазирует о пришествии сверхинтеллекта, в целом считают, что мы подошли к «концу труда», скромному шагу на пути к превосходству над Homo sapiens. В другой книге у меня уже была возможность пояснить, что миф о «конце труда» возникал на каждом этапе технической инновации, от Аристотеля до Джереми Рифкина, но всегда опровергался историей[61]. Тем не менее необходимо снова провести этот анализ в случае ИИ, который, похоже, угрожает последнему убежищу человека, столкнувшегося с машиной, — третьему сектору. Мы видели, как пахари становились рабочими, а рабочие — инженерами, но что станет с самими инженерами, адвокатами и преподавателями? Что, если «теория перелива», которая предполагает перенос деятельности из одного сектора в другой по ходу технологического прогресса, исчерпает себя в силу отсутствия сосуда и превратится в «теорию разлива», когда человечество, затопленное волной ИИ, станет праздным?