Константинополь. Последняя осада. 1453

Если существует какой-либо эпизод в средневековой истории, где возможно усмотреть современное восприятие событий, то это рассказ о реакции на известие о падении Константинополя. Как и в случае с убийством Кеннеди или событиями 11 сентября, люди по всей Европе точно помнили, где они находились в тот момент, когда услышали страшную новость. «В тот день, когда турки взяли Константинополь, померкло солнце», — утверждал грузинский хронист. «Что ужаснее тех новостей, чем те, которые пришли к нам по поводу Константинополя? — писал Эней Сильвио Пикколомини папе. — Мои руки дрожат, даже когда я пишу; моя душа потрясена». Фридрих III заплакал, когда весть о крахе Города достигла Германии. Новости неслись по всей Европе так быстро, как могли плыть парусники, скакать кони и быть спеты песни. Они распространялись из Италии во Францию, Испанию, Португалию, Фландрию, Сербию, Венгрию, Польшу и другие земли. В Лондоне хронист заметил: «В этот год потерян христианами город Константина Великого, захваченный турецким правителем Мухаммедом». Кристиан I, король Дании и Норвегии, описывал Мехмеда как зверя из Апокалипсиса, восставшего из моря. Дворы Европы активно обменивались по дипломатическим каналам новостями, предостережениями и идеями крестового похода. Весь христианский мир затопила лавина писем, хроник, историй, пророчеств, песен, плачей и речей, переводившихся на языки всех христианских народов — от сербского до французского, от армянского до английского. О судьбе Константинополя рассказывали не только во дворцах и замках, но и на перекрестках, рынках, площадях и в домах. Горестные рассказы достигли самых отдаленных уголков Европы, их слушали люди самого простого звания. Даже в лютеранском молитвеннике в Исландии будет содержаться просьба к Богу о спасении «от коварства папы и ужасных турок». Начался новый мощный подъем антиисламских настроений.

В мусульманском же мире весть о падении Константинополя восприняли с восторгом. 27 октября посол Мехмеда прибыл в Каир, доставив новость о взятии Города и привезя двух высокородных греческих пленников как зримое доказательство случившегося. По словам мусульманского хрониста, «султан и все люди радовались великой победе; добрые вести передавались из уст в уста каждое утро, и Каир украшали в течение двух дней… народ справлял праздник, украшая лавки и дома самым причудливым образом… Я выражал Богу благодарность и признательность за великую победу». Это был успех огромного значения для мусульманского мира. Сбылось старое псевдопророчество, приписывавшееся Мухаммеду, и, казалось, вновь возникла перспектива распространения по всему миру истинной веры. Взятие Константинополя снискало султану огромный авторитет. Мехмед отправил обычные в таких случаях победные послания ведущим крупнейшим мусульманским правителям, где выражал желание стать истинным лидером священной войны, подкрепив его титулом «отца завоевания», напрямую связанного с «дуновением ветра халифата» с более ранними, славными временами ислама. Согласно Дуке, голову Константина, «набитую соломой, отправили поочередно правителям персов, арабов и других тюрок». Мехмед послал по четыреста детей-греков правителям Египта, Туниса и Гранады. Это был не просто дар. Мехмед притязал на роль защитника истинной веры и ее главного достояния — протектората над святыми местами в Мекке, Медине и Иерусалиме. «Это ваша обязанность, — выговаривал он султану мамлюков в Каире, — держать открытыми пути паломничества для мусульман; мы же должны вести священную войну». Одновременно он объявил себя «владыкой двух морей и двух стран», наследником империи цезарей с последующими претензиями на мировое господство — и политического, и религиозного характера: «На земле должна воцариться только одна держава, одна вера и одна власть».