Константинополь. Последняя осада. 1453

Мехмед ехал далее, останавливаясь по пути для осмотра достопримечательностей. По легенде, проезжая мимо Дельфийской колонны со змеями, он ударил ее своим жезлом и сломал нижнюю челюсть одной из голов. Миновав статую Юстиниана, он подъехал к главному входу в храм Святой Софии и спешился. Поклонившись до земли, он осыпал свой тюрбан горстью пыли в знак смирения перед Богом. Затем Мехмед вошел внутрь собора — точнее, его остова. Казалось, он был одновременно изумлен и потрясен. Пересекая огромное пространство храма и рассматривая купол, он бросил взгляд на солдата, разбивающего мраморный пол. Султан спросил, зачем тот разрушает пол. «Во имя веры», — отвечал солдат. Мехмеда охватила ярость очевидным пренебрежением к отданному им приказу не повреждать здания, и он ударил солдата мечом. Помощники Мехмеда выволокли его, полумертвого, на улицу. Несколько греков, до сих пор прятавшихся в самых отдаленных уголках здания, вышли оттуда и бросились к его ногам. Появилось и несколько священников — возможно, тех, кого чудесным образом «поглотили» стены. В непредсказуемом порыве милосердия — одном из тех, что были свойственны султану — Мехмед разрешил этим людям отправиться домой и дал им охрану. Затем он позвал за имамом, чтобы тот взошел на кафедру и воззвал к молитве. Сам же Мехмед взобрался на алтарь, поклонился и помолился Богу, даровавшему туркам победу.

Позднее, если верить словам османского историка Турсун-бея, Мехмед, «поднявшись, словно [Иисус] дух Божий, восходящий к четвертой небесной сфере», вскарабкался по галереям собора на купол. Отсюда он мог видеть храм и древнее сердце христианского города. При взгляде вниз упадок некогда гордой империи был слишком хорошо заметен. Многие из построек вокруг собора разрушились, включая и большую часть скамей на Ипподроме, и старый Царский дворец. Это здание, где некогда находился центр могущества империи, уже давно лежало в руинах, а в 1204 году крестоносцы полностью опустошили его. Обозревая разграбленное место, Мехмед «подумал о непостоянстве и переменчивости этого мира и полном разрушении, постигшем его», и вспомнил двустишие, воскресившее в его памяти уничтожение Персидской империи арабами в VII веке:

Паук ткет занавеси во дворце Хосрова,Сова несет стражу в замке Афросиаба.

Меланхолический образ… Мехмед достиг всего, о чем мечтал; но в конце великого дня, когда он утвердил Османскую империю в статусе сверхдержавы своей эпохи, он уже заглядывал за ту грань, где начинался его собственный упадок. Мехмед поскакал назад через опустошенный Город. Солдаты гнали длинные вереницы пленников в устроенные на скорую руку палатки по ту сторону рва. Почти все население численностью в пятьдесят тысяч человек увели на корабли и в лагерь. Примерно четыре тысячи убили в тот день в бою. Было слышно, как разлученные с семьями дети звали матерей, мужья — жен. Все «были ошеломлены столь ужасной катастрофой». В османском лагере горели огни, царило веселье. Люди пели и плясали под звуки труб и барабанов. На лошадей вместо попон были наброшены одеяния священников. Через лагерь пронесли распятие, в насмешку увенчав его турецкой шапкой. Солдаты торговали добычей, продавая и покупая прекрасные камни. Говорили, люди за ночь разбогатели, «приобретая драгоценности за несколько мелких монет»: «золото и серебро продавались по цене олова».

В тот день совершилось немало прискорбного, не говоря об ужасной резне, однако в подобном поведении нельзя усматривать ничего присущего лишь мусульманам. Подобной реакции можно было ожидать от любой средневековой армии при взятии города штурмом. В истории Византии существовало немало сходных инцидентов, лишь иногда возникавших на религиозной почве. Случившееся являлось не более ужасным, чем разграбление византийцами сарацинского города Кандия на Крите в 961 году, когда Никифор Фока — человек по прозвищу «белая смерть сарацин» — потерял контроль над своей армией, учинившей страшную трехдневную резню. И не более ужасным, чем разграбление крестоносцами самого Константинополя в 1204 году. Во время произошедшего люди вели себя более дисциплинированно, чем при не поддающемся рациональному объяснению взрыве ксенофобии, имевшем место в 1183 году (тогда византийцы вырезали едва ли не всех латинян в Городе — «женщин и детей, стариков и немощных, и даже тех, кто был нездоров и лежал в больнице»). Но когда на Босфор и на Город 29 мая 1453 года пала ночь, когда она проникла через окна в куполе собора Святой Софии и скрыла мозаичные портреты императоров и изображения ангелов, порфировые колонны, полы из мрамора и оникса, разбитую мебель и высохшие лужи крови, она унесла с собой и Византию — раз и навсегда.

Руины Города.

Глава 16Сущий ужас для мира1453-1683 годы