Кремлевские подряды. Последнее дело Генпрокурора

Пал Палыч — широкая, хлебосольная русская натура. Я всегда ценил его за открытость и доброжелательность. Веселый, обаятельный, он был душой любой компании. В застолье — незаменимый рассказчик с отличным чувством юмора, с удалью русской. Помню, как-то после одного из приемов в Кремле я уже собрался уходить, как вдруг подходит Бородин, предлагает взять Черномырдина и поехать к нему на дачу в Архангельское. Я согласился, и мы втроем очень хорошо посидели.

Да, у нас были доброжелательные, даже приятельские отношения. Поэтому я, честно говоря, предположить не мог, что все так получится. Была, конечно, информация и на Управление делами Президента: ходили слухи, что продавались земельные участки в престижной подмосковной Жуковке не совсем по закону. Но я понимал, что любой хозяйственник — это изначально подследственный. Тем не менее, у меня даже в мыслях не могло возникнуть, что мы оба окажемся в центре грандиозного скандала с «Мабетексом» и «Меркатой».

Я мучительно переживал, когда началась история с «Мабетексом», и не знал, как действовать, учитывая наши почти дружеские личные отношения. Да и не только это. Ведь с помощью Бородина прокуратура решала многие вопросы, в особенности связанные с обеспечением наших сотрудников жильем, с ремонтом зданий, с оборудованием.

Желания посадить Бородина в тюрьму у меня не было. Я полагал, что если даже все окажется правдой, но Бородин сумеет возместить весь ущерб, вернет из-за границы деньги, можно будет ставить вопрос о прекращении уголовного дела и о достойном выходе из этого непростого положения без ущерба морального. Ущерба для него, поскольку интуитивно я чувствовал, что Бородин — не главный винтик в этом механизме, главный здесь — Ельцин. Ну а поскольку Ельцин обладал неприкосновенностью, достать его было почти невозможно. Бородин же за него отдуваться не должен.

Я постоянно размышлял об этом и все же пошел на возбуждение уголовного дела. Полагаю, у Бородина была на меня серьезная обида. Видимо, он думал: вроде были дружеские отношения, я так много сделал и для него, и для прокуратуры, а он отплатил черной неблагодарностью. Может быть, с обывательской точки зрения Бородин прав, но в то же время он должен понимать и мою ситуацию — его ведь никто не толкал на нарушение закона, это был его выбор. А меня на то и поставили Генпрокурором, чтобы действовать по закону.

О том, что было возбуждено уголовное дело по «Мабетексу», я Бородину ничего не говорил — это была бы утечка информации. Но после того, как я получил первоначальные материалы из Швейцарии, у меня с ним состоялась незапланированная встреча в Генпрокуратуре.

Бородину, судя по всему, переслали из Швейцарии наш запрос, который Карла дель Понте по неосмотрительности отдала Паколли. Не помню точно дату, но где-то между 27 января и 1 февраля, через несколько дней после того, как в Швейцарии Карла дель Понте провела обыск в «Мабетексе», он пришел ко мне в Генпрокуратуру и потребовал объяснений.

Пришлось разъяснять, что расследование по делу «Мабетекса» действительно ведется. Но не в отношении него, а по факту проведенных в Кремле ремонтных работ, и поэтому я не считал необходимым ему что-либо сообщать. Если бы дело было возбуждено конкретно против него, то тогда я его уведомил бы обязательно.

Ситуация была, конечно, очень неловкая. Я ему честно сказал, что отношения у нас с ним всегда были хорошие, и я это очень ценю, но иначе сейчас поступить не могу. Почему? Во-первых, с точки зрения закона: в Генпрокуратуру поступили серьезные материалы и, чтобы проверить их, мы возбудили уголовное дело, потому что по закону вне рамок уголовного дела мы никакую работу вести не можем. Во-вторых, учитывая доводы здравого смысла и, в-третьих, из соображений собственной безопасности.

«Представь, — говорю я ему, — положу я все эти материалы, присланные из Швейцарии, под сукно. Карла дель Понте подождет полгода — год, а я дело-то не возбуждаю. Тогда она со стопроцентной гарантией опубликует эти материалы у себя — скандал на весь мир! При этом укажет, что материалы были высланы Скуратову, а он палец о палец не ударил, никаких мер не принял, то есть совершил должностное преступление. Случись такое — я сам могу оказаться за решеткой. Плюс полная потеря доверия к прокуратуре как к институту.

Вот ты, Пал Палыч, говоришь, что невиновен. Я согласен, что это может быть, и я хочу в это верить. Давай объективно разберемся. Ведь возбуждение уголовного дела нельзя рассматривать как признание человека виновным. Извини, но нет другого придуманного законом способа детально, объективно и исчерпывающим образом разобраться, виноват человек или нет. Если ты говоришь, что невиновен, бояться тебе нечего. Следствие будет максимально объективным, ни о каком аресте речь не идет. Но если деньги были украдены, извини, — их нужно обязательно вернуть, и тогда, возможно, ни к кому претензий не будет».